— Думаю, мы можем начинать, — мягко произнесла женщина-терапевт. — Я рада видеть вас всех сегодня. И наших новичков особенно. Но прежде, чем погрузиться в работу, я хотела бы представить вам одного человека.
Нина замерла. В глубине души начало зреть тягучее, чёрное предчувствие. Оно обвивало её горло невидимой петлей, медленно сжимаясь. И в этот миг дверь открылась.
Судьба решила не щадить её. Судьба — безжалостная сука.
В кабинет вошёл он. Юрий Викторович Радзинский предстал перед ней, как воплощение самого беспощадного кошмара. Он выглядел ещё холоднее, ещё более утончённым и отстранённым, чем в её памяти. Безупречный костюм, безупречная осанка, безупречное безразличие на лице. Он молча занял предложенный стул, и мир для Нины сузился до одной точки — до него.
Она прожигала его взглядом, в её жилах стыла ярость, перемешанная с животным ужасом. Всё внутри кричало, требовало бежать, сорваться с места и мчаться прочь, лишь бы не видеть это каменное лицо. Лишь бы заглушить дикое, первобытное желание наброситься, вцепиться ногтями в эту маску, выцарапать эти всевидящие глаза, чтобы они больше никогда не смотрели на неё как на интересный клинический случай, на личный эксперимент.
Лишь бы он простил её.
Мысль пронеслась обжигающей вспышкой. Она вспомнила, что должна искупить свою вину. Именно она заставила отца краснеть, заставила друзей считать её слабой, сломленной, неспособной взять себя в руки. Она должна исправить всё.
— Это Юрий Викторович Радзинский, мой хороший знакомый и опытный специалист, — звучал голос терапевта где-то издалека. — Если в процессе нашей работы кому-то потребуется дополнительная поддержка или консультация, он будет рядом. Юрий кивнул, уголок его губ дрогнул в подобии улыбки. — А теперь, думаю, мы действительно можем начать.
В натянутой тишине поднялся мальчик лет десяти. Нина с болезненным участием наблюдала, как краснеет его шея и щёки, как дрожат тонкие плечи. Сердце сжалось от острой жалости. Что могло привести сюда ребенка? Какие тени уже успели коснуться его маленького мира?
— Меня зовут Слава, — его голос предательски дрожал, срывался на фальцет. — В прошлом году, на день рождения, мама с папой подарили мне щенка.
В воздухе повисло хрупкое молчание, прерванное глухим всхлипом. Мальчик, не глядя ни на кого, полез в карман и достал листок бумаги, аккуратно сложенный вчетверо. Развернув его дрожащими пальцами, он показал всем детский рисунок: неуклюжие фигурки мальчика и весёлого лохматого пса.
Нину охватывало паническое, всепоглощающее желание исчезнуть. С каждым словом мальчика воздух в комнате становился гуще, тяжелее. Ей было трудно дышать.
— Я… я очень любил Грома, — Слава вытер лицо рукавом поношенной кофты, оставляя мокрый след. — Играли всегда. Он даже… даже спал у меня в ногах, под одеялом.
Руки ребенка не слушались, листок трепетал. Слова путались, тонули в рыданиях. Голова Нины гудела нарастающей, нестерпимой болью, будто в черепную коробку поместили рой разъярённых ос.
— А потом он умер, — выдохнул мальчик, и Нина невольно прикрыла глаза, делая медленный, прерывистый вдох. — Мама сказала… что он на улице съел что-то. Его отравили. Люди… иногда специально делают так.
Нина переводила взгляд с Славы на лица других участников группы. Она видела искреннюю боль в их глазах, морщины сострадания на лбах, кивки понимания. Казалось, все разделяли горе ребёнка, все хотели его обнять. Мир не должен быть так жесток к детям.
Но её взгляд снова и снова возвращался к Радзинскому.
Нина заметила, как Юрий записывал слова мальчика, что-то выделял, а после возвращал к ребенку равнодушный взгляд. Но казалось, что никто не замечает этого. Нина не хотела наговаривать на психиатра, но что-то в его поведении её смущало.
— Спасибо тебе, Слава. — спокойно сказала психотерапевт, — Спасибо, что нашёл в себе силы рассказать нам о Громе. Это очень больно — терять того, кого любишь. Особенно того, кто был всегда рядом, кто слушал без слов, кто радовался просто тому, что ты есть. Твоя любовь к нему и твоя боль сейчас — это две стороны одной очень важной и очень честной вещи. Ты показал нам сегодня не просто рисунок. Ты показал нам часть своего сердца. И это требует огромной смелости.