Валентина Семеновна кивнула головой, погрузившись себя.
Кроме Александра в кабинете осталась только она. Нина ощутила это внезапно, физически — будто воздух сгустился, стал тяжёлым и зыбким, а стены сдвинулись, оставив её в самом центре безжалостного внимания. Девушка опустила глаза на свои ладони: они беззвучно тряслись, живя своей отдельной, предательской жизнью. Затем взгляд, будто против воли, сорвался и устремился к Юрию. Тот смотрел на неё неотрывно, и в этой тишине она прочла яснее слов: он жаждет её истории. Жаждет с голодной, почти хищной страстью.
К горлу резко подкатил комок тошноты, горький и обжигающий. Психиатр — тот самый человек, чьего проницательного, расчленяющего разум взгляда она боялась панически, — увидит её теперь полностью обнажённой. Каждая частичка в ней рвалась бежать, вырваться из этой мягкой ловушки кресел и сочувствующих взглядов. Но сбежать — означало признать своё поражение, свой позор. Значит, остаться.
Рассказ парня проплывал мимо, как шум за стеклом. Мысли Нины метались, натыкаясь на острые углы собственного страха. С чего начать? Где та грань, за которой откровенность превратится в диагноз, в клеймо «невменяемой»? Очевидно, нужно скрыть «замирания» — те странные пустоты во времени, когда мир отключался, а она застывала, беспомощная и пустая. Но как выговорить эту чудовищную тяжесть вины, не показав всех своих трещин? Если срезать, упростить до «мама умерла рано» — это будет ложь. А ложь не принесёт освобождения.
Она нуждалась в Юрии с мучительной, отчаянной силой, понимая всю извращенность этой потребности.
Она знала: той доброй женщине-терапевту можно излить душу, и та с искренним состраданием разведёт руками. Но она не сможет заполнить ту пустоту, что зияла в груди Нины. Все эти люди вокруг — разбиты. Но их осколки лежат тут же, их можно собрать, склеить, можно даже — о, счастье! — заменить на новые. А она… свои осколки растеряла где-то в тёмных водах прошлого. Страдал ли их разум так же, как страдал её, ежедневно выгрызая изнутри куски памяти, чувств, самой способности чувствовать?
И она с горькой ясностью осознала: какие бы утешительные слова ни говорил Александр о силе группы, о поддержке — для неё это не работает. Кто она, и кто они? Она — призрак среди живых, чужая в мире целых душ. Ей здесь не место. Не место среди тех, кого ещё можно спасти.
— Нина Андреевна, остались только вы.
Нина услышала ласковый голос лишь спустя несколько минут. Она очнулась, проморгалась и, увидев, что все ждут только её, нервно сглотнула. Вот и всё. Нина поднялась на дрожащих ногах. Психотерапевт ободряюще улыбнулась ей, а лицо Юрия, казалось, прояснилось.
— Меня зовут Нина, моя мать умерла пятнадцать лет назад, когда мне было одиннадцать — начала она, тихо вздыхая, — Возможно, вы слышали об этом. Она утонула. У меня нет её фотографий, почти нет её личных вещей. Всё, что у меня есть – память о ней. И с каждым годом я забываю её лицо, её голос. Моей мамы больше нет.
Глаза Нины намокли, предательские слезы скатились по щеке. Рука психиатра дернулась, он принялся записывать снова, только сейчас он старался записать каждое её слово, ничего не упустив. Всё, что его волновало сейчас, — это судьба Нины.
Нина ярко ощущала животную жажду Юрия Радзинского полностью поглотить её без остатка. Прощупать каждую нить её души, вкусить плод её страданий, и напиться её горькими слезами. Она знала одно: Юрий Радзинский – монстр. Её личный монстр, способный сделать ей еще больнее, чем есть на самом деле. Когда он узнал сегодня о ней больше, то у него появилось больше болевых точек. И если он надавит на них, Нина упадет на колени, умоляя его о прощении.
— Я знаю, что в этом не было моей вины, — продолжила Нина, — все так считают. Но я не могу избавиться от своей совести, что давит на меня. Иногда мне кажется, что будь я чуть смелее, хоть на секунду сообразительнее, всё сложилось бы иначе. Я до сих пор слышу её крик у себя в кошмарах. И в кошмарах… в кошмарах я не спасаю её. Я тону вместе с ней. Снова и снова.
— Вину нельзя искупить страданием — её можно только распутать, как гордиев узел, нить за нитью. — она внимательно следила за женщиной, впитывая каждое её слово, — Мой вам совет: не позволяйте вашей боли командовать вами, не позволяйте ей топить вас. Утрата не в том, что вы забываете её лицо. Она в том, что вы продолжаете помнить себя одиннадцатилетней в тот миг. И отпустить надо не её, а ту девочку, которая так и осталась на берегу.