***
Комната опустела, выдохнув последних участников группы. Нина намеренно осталась сидеть на своем стуле, вцепившись в него так, будто он был якорем в бушующем море ее ярости. Ногти впивались в ладони, оставляя на влажной коже болезненные лунки-полумесяцы. Внутри кипела адская смесь из гнева и унижения, готовая вырваться наружу сокрушительным пожаром. Она ненавидела себя — за то, что поддалась уговорам и пришла сюда сегодня, за то, что сейчас собиралась сделать, за эту необъяснимую, пожирающую слабость.
Юрий Радзинский, ее психиатр, стоял у окна, залитый косым лучом заходящего солнца. Он неспешно беседовал со знакомой. Он улыбался. Легко, вежливо, непринужденно отвечал. Нина наблюдала за этим спектаклем, и внутри все сжималось в ледяной ком. Она его не узнавала. Ее Юрий Викторович — тот, что являлся ей наедине в кабинете — был иным: катастрофой. Его серебристо-стальные глаза, всегда холодные и проницательные как сканер, рядом с ней никогда не смягчались до теплых грозовых туч. А сейчас он казался… нормальным. Чужим. Невыносимо чужим.
Почему он не был таким с ней? Что она приносила в его пространство — яд, смятение, тяжесть? Каждый, кто подходил к нему с вопросом, получал в ответ эту спокойную, профессиональную улыбку. Не оскал, а именно улыбку. Что происходило с Юрием Радзинским, когда Нина Андреевна исчезала из его поля зрения? Дышалось ли ему легче?
Когда женщина, кивнув на прощание и Нине, наконец вышла, в комнате воцарилась звенящая тишина. Они остались одни. Она знала, что так будет. Он не оставил бы ее одну — не после того, как сам явился сюда сегодня.
Нина поднялась с места, и ее движение было подобно скольжению хищницы — медленному, полному скрытой угрозы. Она готова была прижать его к стене, чтобы выведать все потаенные мысли, все секреты, что он так тщательно хоронил под слоями безупречного самообладания. Он что-то скрывал. Но она, черт возьми, не вытрясала это из него тихим садизмом бесконечных вопросов!
Юрий обернулся. И в этот миг произошла метаморфоза: улыбка испарилась, как будто ее и не было. Его лицо вновь стало подобно отполированному мрамору — гладкому, непроницаемому, вечному в своем спокойствии. Как ей вдруг захотелось нарушить эту безупречную поверхность! Чтобы эта бледная, почти аристократическая кожа окрасилась в густой, кроваво-алый. Но бить людей запрещено.
— Вам, надеюсь, было очень интересно, Юрий Викторович? — выдохнула она, и каждое слово было обожжено презрением.
Он даже бровью не повел. Лишь тихо выдохнул, на мгновение прикрыв глаза.
— Я не оперирую такими субъективными категориями, как «интересно», Нина Андреевна. Но если наблюдение за человеческой драмой в режиме реального времени вы считаете развлечением, — его голос был ровным, — то это многое говорит о вашем внутреннем пейзаже.
Она стремительно сократила расстояние между ними, оказавшись так близко, что чувствовала легкий запах его одеколона. Привычную горечь меда и хвои. Ей приходилось смотреть на него снизу вверх, и ее зеленые, горящие от внутреннего огня глаза, жадно выискивали на его лице малейшую трещину, хоть каплю подлинной, неконтролируемой эмоции.
— С каких пор вы посещаете групповые терапии? — прошептала она, и ее дыхание чуть коснулось его подбородка.
— С тех пор, как моя пациентка, избравшая путь саморазрушительного сопротивления, начала их посещать, — ответил он так же тихо, без тени упрека, лишь констатируя факт. Его взгляд скользнул по ее лицу.
Внезапно, Нину накрыла волна беспомощности. Она не видела его больше недели, и эта разлука не принесла облегчения, а лишь углубила пропасть. Воспоминания о собственном недавнем позоре, о тех слезах и признаниях, что он видел, обожгли ее изнутри. Она отступила на шаг, сломленная. Бороться с ним было все равно что бороться с зеркалом — ты видишь лишь искаженное отражение собственной ярости и боли.
— Я думала… я надеялась, что я уже не ваша пациентка, — вырвалось у нее, и в голосе прозвучала детская, незащищенная нотка, которую она тотчас же возненавидела.
Юрий промолчал. Он лишь вышел из комнаты, не оборачиваясь. И Нина, как загипнотизированная, пошла за ним. Куда угодно. Конечно, она последовала бы за ним куда угодно, лишь бы выяснить правду.
— Юрий Викторович, я… я на самом деле хотела извиниться, — начала она, едва поспевая за его длинными, размеренными шагами.