Нина почувствовала, как ей трудно дышать и говорить, предчувствуя начало тех самых разговоров, которые она так не любила. На столе, в стороне, стоял чай с молоком, которое, смешиваясь с дешевой, безвкусной заваркой, образовывало молочно-белую пену в коричневом океане.
Девушка терпеть не могла разговоры об отце. Каждый раз, когда мачеха заговаривала о нем, в воздухе повисало что-то тяжёлое и колючее — будто невидимые шипы впивались в кожу. Потому что в Нине Катя видела его — те же жесты, ту же улыбку, даже смех, от которого у неё сжималось сердце. И все эти недоговорённости, обиды, то глухо тлеющие, то внезапно вырывающиеся наружу грубыми фразами — всё это летело в её сторону. Как будто она была не просто девушкой, а живым зеркалом, в котором отражалось всё, что мачеха так отчаянно пыталась увидеть.
Сволочь
Отвечать за отца было противно и невыносимо. Словно в их семье она выполняет роль сломанного телефона: один понял не так, а судят другого, и отвечать, соответственно ему. отца были все средства – и язык, и разум – чтобы спокойно и четко разрешить все недопонимания. Он мог бы просто сесть и поговорить. Но он оставался нем, как рыба, пока мачеха заливалась слезами.
Хуже всего было, когда Катя не знала, как выразить свои мысли по-русски.
— Я не знаю, что сказать, — Нина пожала плечами.
Равнодушие
Губы Нины сжались в тонкую линию. Она осознала, как ранящими могли прозвучать её слова для Кати, видя её застывший взгляд и покрасневшие от слез глаза. Нина не собиралась говорить так, но у неё просто не осталось сил прикрывать отца, выдумывать, где он может быть. Что еще она могла сказать? Сама Нина не знала, где ее отец, но за 15 лет она к этому привыкла. Почему же Катя все еще не могла смириться?
— Ну да, мне никто ничего не может сказать! — она закатила глаза, встав со стула; Нина чувствовала напряжение, витавшее в воздухе, — Ты что знаешь? Ничего ты не знаешь!
Нина устало кивнула головой, помешивая чай ложкой.
— Мне нужно на работу, – она идет к раковине, чтобы вымыть посуду, но Катя выхватывает её из рук.
— Иди, я сама, – а после она просто отвернулась, словно не была зла минуту назад, – Ordnung muss sein! Ты опять alles забываешь, как последний Dummkopf! В календарь запиши, в телефон поставь, я не буду noch einmal напоминать!
— Хорошо, до вечера.
Нина вышла в коридор, чувствуя нотку облегчения от завершённого разговора. Удавка на шее спала, и она могла вздохнуть полной грудью.
— Ты снова отключилась.
Нина услышала голос сзади и резко остановилась.
В их квартире разговоры о её состоянии превратились в нудный, раздражающий ритуал. Каждый день один и тот же вопрос, один и тот же взгляд, полный натянутой заботы: «Всё нормально?»
А что ей отвечать?
Что однажды, проверяя трубы, она вдруг провалилась в пустоту, и мир на секунду исчез? Что едва не устроила катастрофу, потому что её сознание выключилось, как перегоревшая лампочка? Или, может, рассказать, как чуть не угодила под колёса, потому что снова застыла посреди дороги, уставившись в никуда?
Нет.
Она сжимала зубы, растягивала губы в улыбке и выдавливала: «Сегодня уже лучше».
Лучше не было никогда.
Сколько ещё продержится её рассудок? День? Неделя? Она чувствовала, как трещины ползут по её сознанию, и знала — скоро сорвётся. Очень скоро.
— Давай больше не будем об этом, пожалуйста… — её голос дрогнул, став тихим, почти безмолвным криком.
Павел замер, увидев тень страдания в её глазах, и отступил.
— Хорошо, — он кивнул, стараясь смягчить ситуацию улыбкой, но она вышла натянутой, как проволока. — Удачного дня.
Нина молча кивнула, резко завязала шнурки и вышла, хлопнув дверью. Замок щёлкнул.
***
«2 сеанс»
— Я так понимаю, что Вы с братом близки, не так ли? — Юрий бросает небрежный взгляд на общую фотографию.
Нина осторожно подняла семейное фото, тщательно разглаживая его края, словно не хотела испортить магию запечатленного момента. На снимке царила атмосфера волшебного Нового года: в углу радостно сияла нарядная ёлка, а сверху весело переливалась мишура и искрился «дождик».
В центре фотографии стояла Нина, с приподнятыми уголками губ, излучая свет и радость. Её русые волосы, свободно падающие на плечи, обрамляли лицо, а бледно-зеленые глаза блестели, когда она смотрела в объектив, приглашая в этот теплый момент.
Рядом с ней, держа за плечи девочку, стояла Катя. В её строгом выражении лица чувствовалась неумолимая сила, даже несмотря на праздничное платье, фиолетовое с золотыми узорами, которое ее отличало от всеобщего веселья. Она была, как камень в этом светлом калейдоскопе, её холодные глаза не отражали искрящейся новогодней радости.