Способность читать эмоции – это тоже распознавание паттернов.
Если она сломалась, то его, наверное, уволят.
– Ничего… – пробормотал Тульин. – Я просто… Знаете, я иногда вижу то, чего нет.
Сунага понимающе кивнул.
– Это все люди делают. Во сне.
– Я наяву.
– …Или при переутомлении. – Он снова нырнул в свою комнатку, откинулся на офисном кресле и тапнул сенсор электрического чайника, удобно примостившегося на дальнем конце стола. – Когда я писал диплом, дедлайнил по-чёрному. Ну, в смысле, дописывал в последний момент. Двое с лишним суток не спал. Так вот под конец я видел самых настоящих муши – то бишь зелёных чёртиков – куда яснее, чем вас сейчас. Как живых… – Сунага вздохнул. – Если человек ворочает ящики, у него устают мускулы и выделяется молочная кислота. Вы ворочаете информацию, и у вас случается усталость иного рода. Это нормально.
– Разве я не должен был за столько времени уже привыкнуть? – сказал Тульин, чтобы что-нибудь сказать.
– А чёрт его знает. Технология ведь экспериментальная – кто знает, сколько времени занимает адаптация! Может, её и вообще не случится, а с побочными эффектами просто придётся жить. Оно вам сильно мешает?
Тульин замялся.
Зелёных чёртиков он не видел.
Он вообще соврал, когда сказал, что видит то, чего нет. На самом деле всё было наоборот.
Есть такая оптическая иллюзия: решётка Германа.
Если взять чёрное поле и покрыть его белыми линиями так, чтобы оно разбилось на квадраты, то точки, в которых линии пересекаются, изменят цвет. А вернее, конечно, не изменят; присмотревшись к любому такому пересечению, мы увидим, что оно вполне себе белое (а каким ему ещё быть?). Но вот те пересечения, к которым мы в этот момент не присматриваемся, то есть те, что остались на периферии зрения, выглядят почему-то серыми.
Вернее, не выглядят. Нельзя сказать, что мы отчётливо видим в этих пересечениях серые точки; они пляшут на краю нашего зрения, на краю сознания, то ли существуя, то ли нет. Это не визуальный образ, а лишь намёк на него. Призрак.
Однако же этот призрак однозначно не белый.
Этот странный эффект возникает из-за так называемого латерального торможения. Когда мы что-то видим и информация об этом попадает на нейрон, он не только передаёт её дальше, но и приглушает действие своих соседей – это необходимо, чтобы в хаосе, коим на самом деле является реальный мир, мы распознавали чёткие картинки. Соответственно, когда нейрон регистрирует белую точку на более-менее тёмном фоне, он не только спешит известить организм о белой точке, но и приказывает соседям зафиксировать, что всё вокруг этой точки – какое-то тёмное. Даже если на самом деле оно светлое. Отсюда и берутся иллюзорные серые пятна, которых на самом деле нет.
В затенённом зале, где работал Тульин, всегда бормотала какая-нибудь музыка и сплетались в фенечку звуки чьих-нибудь игр. Он подмечал пару раз, что далеко не все здесь пустые роботы, люди лишь казались такими из-за специфически расфокусированного взгляда, но на обед ходили группами, перешучивались, кто-то даже вроде завязал отношения. Но сам никогда и ни с кем не здоровался – молча проходил на место, устраивал кресло, опускал на затылок капюшон, разве что иногда заваривал себе перед этим кофе. Капюшон запускался быстро, начинал еле слышно гудеть, приятно вибрировал и холодил затылок: температура его циклически менялась – кажется, чтобы тонизировать работу мозга, но, может, и для безопасности самой техники.
После этого приходил туман – по-своему сладкий.
Когда Тульин работал, у него возникало двойное зрение, похожее на серые точки решётки Германа. Подключившись к капюшону, он мог закрыть глаза, но полноценно увидеть идущие в мозг фальшивые картинки ему не удавалось – они сливались в клокастое марево, как если бы издевательски долгая экспозиция на видео превратила людей в серо-бурую многоножку. Лишь иногда в месиве будто мелькали образы – а может, он их придумывал? Со скуки Тульин пытался порой выловить их в этой мутной реке, но стоило ему на них сосредоточиться, как серое пятно выскальзывало – перекрёсток решётки белеет, если сфокусировать взгляд именно на нём. В бодрые дни это слегка его раздражало, но обычно не вызывало эмоций – Тульин надеялся лишь, что BARDO правда получает от него всё необходимое. Фальшивые сигналы, пришедшие по фальшивым хвостикам нейронов, плясали и таяли.
Фокус же был в том, что иногда – изредка – плясать и таять начинал и реальный мир.