Тульин не нашёлся, что ответить, – и лишь отстранённо подумал, что каре – это ещё и такой боевой строй.
Глава 11
Катастеризм
Если бы золотая рыбка предложила Дане бессмертие, он бы, пожалуй, взял деньгами.
Не то чтобы ему не нравилось жить. Но смерть – это что-то такое пыльное, из глубины дальней полки; как ни полезешь за мыслями о ней, непременно вляпаешься пальцами в проблему поближе, требующую немедленного решения.
И денег.
Даже когда ему перевалило за тридцать и тело стало посылать недвусмысленные сигналы о состоянии Датского королевства, он всё равно продолжал думать об этом отдельно. Болезни – это болезни. Их лечат горчичниками и аспирином.
А смерть – это смерть.
Только увидев её в родителях – осознав, что смерть не точка, а череда коротких отрезков, – Даня сумел разглядеть и ответ, очевидный, но невероятный. И всё же без лекций доктора Шарпа – без его объяснений, перекроивших мозг, – он бы не решился.
Мы слишком привыкли верить тем неизбежностям, что скармливают нам в детстве.
Дуб – дерево. Роза – цветок. Олень – животное. Воробей – птица. Россия – наше отечество.
Смерть неизбежна.
Сейчас очередная лекция доктора Шарпа играла в наушнике, а Даня топтался в вагоне, слоняясь мимо требования не прислоняться. Удержаться на месте ему было трудно, смотреть на маму с папой – ещё труднее. Они сидели в углу вагона, по-воробьиному подобравшись, и вроде бы оба листали смарты; но переплетённые пальцы папиной правой и маминой левой руки были белее обычного, а внимательный наблюдатель заметил бы, что мама смотрит сквозь экран. Перед выездом она долго маялась, ведь на столь важное мероприятие полагалось нарядиться парадно, но в больнице украшения неуместны. В итоге костюм взяла простой и даже не стала краситься, но в волосы приколола большой розовый цветок – симпатичный, но нелепый, из тех что в любую эпоху выглядят анахронизмом.
Цветок этот лет двадцать с лишним назад смастерил ей Даня, когда ему совсем уж нечем было заняться в летнем лагере.
Папа опирался локтем на рюкзак с вещами – настоящий походный рюкзак с их геологических времён; от него до сих пор тянуло мхом и дымом. Он настоял на том, чтобы до вокзала и в переходе нести его самому, и Даня заранее морщился, представляя, как им придётся бороться на выходе: от метро до клиники идти было минут двадцать, и папе, конечно, тяжело нести груз столько времени, но он, конечно, не скажет.
Почему-то во всём происходящем это казалось Дане самым странным: что клиника, в которой продают бессмертие, расположена не в стеклянно-металлическом центре, не в циклопическом сталинском ампире и не на аккуратных подземных этажах современных московских бизнес-комплексов, а где-то на самой окраине.
Ехать было до конечной.
Всё в мире конечно. Так говорит нам религия, наука и здравый смысл. Сзади Большой взрыв, впереди – тепловая смерть Вселенной; даже если мы избежим всех прочих перипетий, рано или поздно движение молекул просто остановится, а вместе с ним остановится любая жизнь. Мы иногда вздыхаем, думая об этом, и лирически рассуждаем о неизбежности, но редко помышляем о бунте.
Звёзды ловят лишь болваны. Разумные, образованные люди знают, что звёзды – это гигантские шары раскалённого газа. Их не положишь в карман.
Зачем тянуть к ним руки.
Всё в мире бесконечно. Так говорит нам религия, наука и здравый смысл. Покуда броуновское движение не остановилось, химические элементы продолжат существовать, сталкиваться и взаимодействовать, образуя бесчисленное множество явлений. Бытие есть нескончаемый процесс, круг замыкается, а всякий труп есть торжество жизни, ибо на нём прорастает трава.
Это мы тоже знаем с детства.
Законы природы невозможно нарушить. Человек не может просто взмахнуть руками и взлететь. Но можно разглядеть за очевидными законами (например, гравитацией) законы неочевидные (подъёмную силу воздуха), приручить их, перекрутить – и сделать то, что казалось абсурдом. Нужны лишь проницательность и смелость.
Жизнь – в том числе жизнь разумная – это лишь одна из форм бытования материи. Но эта форма способна реструктурировать саму себя.
Нужны лишь проницательность и смелость.
Нас с детства учат, что смерть неизбежна. Да, мы можем иезуитстки вывернуть эту мысль: мол, после смерти наши атомы расползутся по вселенной, кусочек моей ноги станет звездой; как говорил Карл Саган, we are star stuff; но будем честны – даже те из нас, кто пускает слезу от патетизма сагановской мысли, понимают, что это лишь фигура речи, риторическое лассо, на секунду захватывающее нашу мысль и перехватывающее дыхание. Метафора. То, что чешуйка моей кожи однажды станет звездой, не имеет никакого отношения ко мне.