— Браво! — хлопнула в ладошки Вера. — Как честно и смело обличает злодеев Алексей Максимович!
Бунин укоризненно покачал головой:
— Ну-ну! «Честно и смело…» Наконец-то очухался! А когда привечал и Ленина, и его разбойничью братию — о чем тогда думал? Ведь к тому, что сейчас творится, и твой любимый «буревестник» причастен. Но послушай дальше. — Он вновь взял газету — номер за седьмое ноября, водрузил на нос очки и продолжил: — «Рабочие не должны позволять авантюристам и безумцам взваливать на голову пролетариата позорные, бессмысленные и кровавые преступления, за которые расплачиваться будет не Ленин, а сам же пролетариат…» — Окончательно впадая в гнев, Бунин взмахнул газетой. — Да, расплачиваться придется этому самому «пролетариату». А если, не приведи господи, большевики удержатся у власти, то они обязательно и самому «буревестнику» свернут шею!
Вера поспешила перевести разговор на другую тему, раскрыла книгу:
— Я прочитала, еще Наполеон говорил: власть — это пирог, которым надо накормить всех, кто к этому пирогу прорвался.
— В Смольном уже вовсю делят этот пирог: должности, особняки, кабинеты, царские сервизы, секретарш…
Смольный после переворота жил напряженной жизнью. Задача была невероятно трудной: как, уцепившись за власть, удержаться за нее.
Беспрерывно шли совещания, заседания, летучки, собрания. Воздух был прокурен. Лица давно не высыпавшихся людей приобрели серо-зеленый цвет, обросли щетиной, глаза воспалились, воротнички стали грязней половой тряпки.
Начальники восседали за громадными столами. Рядом густо стояли уголовные типы Ломброзо — с низкими лбами и мрачными лихорадочными взглядами, ожидавшие команд, распоряжений, приказов. Телеграфные машины выплевывали ленты срочных сообщений. Машинистки отстукивали бессчетные декреты. Носились курьеры. Самыми частыми словами стали «срочно» и «совершенно секретно».
Хотя большевистская власть утвердилась лишь в Питере (да и то относительно), главари переворота спешили делить теплые места. В кабинете горячо любимого вождя шло очередное — но самое важное! — совещание. Вокруг разместились сподвижники.
Задумчиво почесывая худосочным пальчиком рыжеватую плешивую голову, добро и устало улыбаясь, Ленин прокартавил:
— Дорогие товарищи! На повестке дня — серьезный вопрос: следует дать новые названия государственным органам и распределить министерские портфели. Как по-революционному назовем министров?
На помятом лице вождя вдруг вспыхнули острым интересом глаза. Закинув голову назад и чуть склонив ее к левому плечу, сунув пальчики куда-то под мышки за жилет, — любимая поза! — Ленин оглядел сообщников:
— Гм-гм! Какие соображения? Яков Михайлович, у вас есть соображение?
Все весело улыбаются незатейливой шутке, а Свердлов неопределенно хмыкает. Дзержинский что-то рисует на клочке бумаги, а Сталин вытряхивает пепел из трубки. Его некрасивое узкое лицо, глубоко изъеденное оспой, серьезно и спокойно.
Каменев вопросительно смотрит на Ленина:
— А почему бы все-таки не оставить прежнее название — министры? Звучит солидно, привычно…
— Нет и нет! — взмахивает короткой ручкой Ленин. — Только не министры. Это гнусное, истрепанное название.
— И вполне буржуазное! — поддакивает Зиновьев.
— Отвратительное название! — кивает Свердлов.
— Старых министров мы расстреляем, а новых не будет! — вдруг смеется Ленин. — Чем больше покойников, тем крепче революционный порядок.
Все весело хохочут, глядя вождю в рот, в котором блестит золото коронок. Не смеются только Сталин и Дзержинский.
Вдруг Троцкий поднял руку:
— Хорошо бы назвать комиссарами…
Ленин нервно стучит карандашом по чернильнице:
— Комиссары, комиссары… Что-то много нынче развелось комиссаров.
Дзержинский перестает рисовать хвостатых чертей и задумчиво произносит:
— А если «верховные комиссары»?
Все молча обдумывают предложение.
Голос подает Сталин:
— Может, лучше «народные комиссары»?
Троцкий тут же отзывается:
— Правильно, я тоже хотел предложить это — «наркомы». Только так!
Ленин задумчиво теребит бородку:
— Как вы сказали, Лев Давидович? «Наркомы»? Не очень изящно. Да ладно, привыкнут! Пусть «народные», вы правы, Лев Давидович, это звучит демократично. Все — за? Прекрасно! Секретарь, запишите! А как назовем правительство в целом?