— Что? — глаза ее тревожно округлились. Слухи о реорганизации все упорнее, а они с мужем недавно построились в Тереховке: — Неужто?..
— А вы никому? — Загатный многозначительно ощупал взглядом окна.
— Да вы что!.. — почти обиделась Параска Пантелеймоновна. — Вы же меня знаете, Иван Кириллович…
— Двери… — Иван кивнул на дверь. Он наслаждался минутой, стараясь не видеть этой сцены со стороны.
Женщина на цыпочках подошла к двери, пышные, студенистые формы ее вздрагивали при каждом шаге. Притянула и без того плотно закрытую дверь.
— Так вы не знаете, что будет завтра?.. — Он уже почти ненавидел себя.
— Что? — с глухой торжественностью прошептала Параска Пантелеймоновна.
Загатный выждал мгновение, намагничивая тишину, вобрал голову в плечи и, таинственно, исподлобья глядя в побледневшее лицо, прошептал одними губами:
— Сре-да…
— А чтоб вам! — вскрикнула Параска Пантелеймоновна, придя в себя. Но с ее лица долго еще не сходило выражение испуга. Она все еще стояла на пороге большой, жадно ожидаемой тайны. Улыбнулась смущенно, сообразив, что над ней зло посмеялись. И бочком выскользнула за дверь.
А Загатный хохотал. Сухой, безрадостный смех сотрясал, корежил его. Иван не только с радостью корился этой взрывной силе, но и желал, накликал ее, подхлестывал, пугаясь тишины, которая заставит заглянуть в себя. Обессиленный, он задыхался, сминая сведенными пальцами бумаги на столе, но продолжал выдавливать из груди хриплые звуки. Кто спасет его сейчас, уведет Загатного от Загатного бог знает куда, по волнам любой иллюзии, только бы не остаться наедине с самим собой?
Иван Кириллович высунулся в окно и прокричал чуть ли не на всю улицу:
— А не выпить ли нам, хлопцы?!
Ошалевшие от жары хлопцы даже не удивились неожиданному предложению начальства, бросили шахматы и принялись обшаривать карманы. Но Загатный легким движением выдернул из бумажника хрустящую бумажку и подал Гужве:
— Организуйте, что надо, только не очень крепкое…
Он прошелся по опустевшим кабинетам, радуясь предстоящему забвению. Скрипнули двери, входили хлопцы, теперь он не один. Гужва извлек из кармана две бутылки портвейна, мелко наструганный сыр, банку кильки в томате и кусок колбасы. Краюха черствого хлеба нашлась в багажнике мотоцикла — от вчерашней рыбалки Гуляйвитра. Бутылку откупорили углом строкомера, банку — шилом, которым машинистка прокалывала газеты для подшивки. Кильку брали на блестящие свинцовые пластинки-заставки. На всю редакцию нашелся один стакан, его отдали по старшинству Ивану. Остальные пили из пластмассовых стаканчиков для карандашей. Возбужденному Загатному все казалось в диковинку, его веселила конкретность окружающих вещей, все хотелось сделать самому — ломать хлеб, откупоривать бутылку и ополаскивать над ведром пластмассовые стаканчики. Смеялся коротко, возбужденно; широко шагал по комнате. Наконец поднял стакан, наполненный розовой, против солнца, жидкостью:
— Выпьем, други, за то, чтоб мы чувствовали себя свободными от себя самих…
Тоста никто не понял, но все были взволнованы торжественностью, с какой он был произнесен. Загатный цедил вино, зажмурившись, с наслаждением впитывая каждую каплю, несущую ему забвение и легкость. И чем дальше, тем комичнее казалась ему недавняя его боль. С аппетитом жевал колбасу, черствый сыр, втягивал губами с пластинки кильку в томате. Легкая, беспричинная радость, окутанная голубой прозрачной дымкой, — не существовало больше ни тридцати бесплодных лет, ни душевной усталости, лишь хмельное парение над миром. Вглядывался в лица коллег, какие все они близкие, родные, симпатичные, пожалел даже, что нет среди них товарища Хаблака, — они бы сейчас обнялись и все конфликты уладились бы, простил бы ему вчерашний проигрыш, он всем прощает свои обиды, пусть и они простят ему. Это ничего, что все существуют отдельно, каждый сам по себе, есть нечто единое, общее, вне материи, вне времени и пространства. Мысли были причудливые, туманные, реальные контуры вещей расплывались в табачном дыму.
— Коля, дайте сигарету…
Он впервые назвал Гужву так просто и ласково — Коля. Какой милый парень. Сигарета — символ единения. К черту все слова! Один раз живем. Завтра конец света. Золотозубый верстальщик, недавний морячок, принес гитару, сел на край стола, с актерской небрежностью коснулся струн. Струны ответили мелодично-грустно. Это был мотив непритязательной песенки, знакомой Ивану с армейских лет. Проблемы выдумывают неврастеничные интеллигенты, такие, как он, а в действительности все ерунда, все проще и человечнее.