Слово чести, в первые дни после выздоровления мне стыдно было дочку на руки взять. Будто в чем-то большом изменил ей. О жене уж и не говорю, виновен, ох виновен. Представьте себе ситуацию: катится неудержимая лавина, я ноги за плечи — и бегом, крича им издали: «Спасайтесь, как можете! Каждый умирает в одиночку! Я хочу бессмертия!..» И т. д. Гнусно. Возвращаюсь с работы, беру свою малышку — и идем встречать маму, если она на второй смене.
Синий вечер, снежок и все такое прочее — зимняя лирика. Возвращаемся домой, болтаем, смеемся, а меня все не останавливает мысль, что жена обо всем догадывается. И как я мог на этот немощный «роман», на иллюзию бессмертия променять их (господи, какое там бессмертие — ну переиздали бы мою писанину несколько раз, ну накропал бы кто-то пару статей про М. Гужву — на хлеб с маслом, только и всего). Эгоизм столи́к и тем страшен. Его в одни двери гонишь, а он уже в тысячу щелей заглядывает. Бывало, среди недели открываю ящик стола, возьму тетрадку в руки — и сразу странная поговорка всплывает: «Лекарь, излечись сперва сам…» Стыдно, неловко станет, сунешь тетрадь в глубину стола и несколько дней не прикасаешься…
Но надо кончить. Жаль все же — столько трудов. Буду в дальнейшем краток, чтобы к Новому году распрощаться. У меня теперь множество новых планов явилось. С первого января в Тереховке начинают работать курсы шоферов. Уже записался. Получу любительские права. К правам, скажете, еще и машина нужна. А тут у меня прицел на роман… Продам к будущей весне мотоцикл плюс гонорар — и «Запорожец». Хочется мир увидеть. Это во мне особенно после выздоровления проявилось. Ездить, смотреть, удивляться — до каких пор ограду вокруг усадьбы плести, как паук какой?
Еще одна идейка: лодку моторную приобрести. Очень реку люблю. От Тереховки десяток километров. На автомашине или мотоцикле за четверть часа можно добраться. И плыви себе на здоровье, куда захочешь. Солнце, вода, теплынь — здорово! Истосковался по жизни, хорошей и приятной. Но это уже планы на далекое будущее. На зарплату не больно разгонишься. И со стороны не как у людей — никакой халтурки, разве писанину — теще на растопку. Все зависит от романа. Видите, и сгодятся мои труды. Если не бессмертье, то хотя бы машину. Еще раз вспомню народную мудрость: лучше синица в кулаке…
Но, понятно, дурень думкой богатеет. Еще роман не дописал, а уже деньги считает. Кто еще знает, как зубастая критика книгу примет, если она и увидит свет. Начнут во всех газетах Гужву полоскать, тогда хоть из Тереховки беги, засмеют, а еще как начальство в областном отделе культуры посмотрит? Знаете… Можно и должности лишиться. У нас такие перестраховщики. Потянешься к звездам — и землю потеряешь. За двумя зайцами погонишься, ни одного не поймаешь. Но такая уж моя доля, во все времена нелегко было писателям.
Где-то после трех под окном захлебнулся ревом мотоцикл, и через комнату Ивана в свой кабинет промчался, не поздоровавшись, Гуляйвитер. Хлопнул дверью, через минуту резко распахнул ее, как мальчишка, играющий в сурового дядю:
— Уля! Все макеты и материалы номера ко мне!
Он всегда, когда бил с Иваном горшки, делал вид, что интересуется делами и руководит газетой.
— И соберите редколлегию в моем кабинете, — зыркнул на часы, — без пяти четыре…
Загатный откровенно улыбнулся — без пяти четыре… Гуляйвитер заметил его ироничную улыбку и снова в сердцах хлопнул дверью. «Самовлюбленный болван, — подумал Иван, — играет в суперадминистратора, а потом половину времени на анекдоты пустит». У Загатного даже улучшилось настроение, хотя и знал, что редколлегия собирается из-за него — ошибка в передовой. Он всегда приободрялся в присутствии Гуляйвитра. Качество цвета зависит от фона. Если хочешь достойно выглядеть, удачно подбери фон. Глупости, неужели Гуляйвитер отважится изменить его макеты? Пусть сам тогда верстает…