Краем глаза видел, как набухает кровью, багровеет лицо Ивана Ивановича, и мне стало страшно: что, как хватит его удар, прямо здесь, среди поля? Что я буду с ним делать? Я опустил стекло, свежий, настоянный на соломе, бурьяне и прижухлой листве ветер выплеснулся в душный салон. Бермут хватал воздух открытым ртом, как рыба на песке, и постепенно успокаивался. Поля вдоль дороги напоминали пестрые ковры, что ткала когда-то моя бабушка, возвращали в детство. Бросить бы машину, уйти в осенние поля и вернуться в страну детства, все-все начать сначала. В школе я мечтал о геологии, читал все, что мог достать в селе, бредил дальними экспедициями, жизнью в палатках, романтическими приключениями, а поступил в торговый институт и вот уже сколько лет просиживаю штаны в министерстве, от звонка до звонка, сорок пять минут на обед. Городские родственники рассоветовали поступать в геологический, дескать, разве это жизнь — постоянно в разъездах, да на край света, без бытовых удобств, это пока молодой, а с годами проклянешь день, когда выбрал такую неспокойную профессию. Сейчас бы не послушал родственников, но жизнь дается всего один раз. И женился бы на дивчине из Пакуля, которая мне очень нравилась, клялся на выпускном вечере, что буду любить вечно, а забыл через месяц, уехал учиться в Киев. Многое бы переиначил в своей жизни.
Выжал акселератор, словно пытался удрать от искушения, от своих мыслей, и машина буквально влетела в мринский пригород. Молчал Бермут, молчал и я. У междугородной переговорной станции Иван Иванович тронул меня за плечо:
— Остановитесь здесь, милейший. Позвоню Ярославу Дмитриевичу, не будет ли каких поручений, и пора в Киев.
— Не надо звонить, травмировать Ксеню. Нет Ярослава в Киеве. Исчез в неизвестном направлении.
Хоть я и пытался изображать равнодушие, но голос мой прозвучал тревожно. Бермут на глазах съежился, достал сигару, прикурил, закашлялся. Машина остановилась возле гостиницы. Я переждал кашель и не попросил, а приказал, возвращаясь к своей тяжкой роли следователя:
— Возьмите на стоянке такси, найдите в театре Маргариту, а не в театре, так хоть из-под земли достаньте и привезите ее ко мне в гостиницу.
Не ожидая ответа, я хлопнул дверцей и поднялся на второй этаж гостиницы в люкс, числящийся еще за Ярославом Петруней.
Глава аналитическая
ГАЛИФЕ
Да не оправдываю я себя, а пытаюсь понять!
Вот я бегу домой с похвальной грамотой за первый класс — сплошные пятерки! Мать смазывает дегтем спину корове и плачет: коров впрягали в бороны, лошадей в бригаде не хватало, наша норовистая Лысуха прибежала с поля до крови исхлестанная прутьями акации. Мать мельком глянула на мои пятерки и снова плачет, теперь от радости:
— Учись, сынок, может, станешь начальником, галифе носить будешь, легче проживешь…
В галифе ходят финагент, председатель колхоза и бригадиры. Галифе — символ власти, знак достатка. Из трубы хаты, в которой жил финагент Покрышень, всегда так вкусно пахнет! Утром, когда я бегу в школу. То дерунами на сале, то яичницей, то гороховниками, то пампушками с чесноком, то свежиной… Галифе у финагента — с блестящими хромовыми наколенниками и хромовой, в форме червового туза, заплатой на заду. Напробовавшись разливной, из бочки, водки, он скользит от магазина, что на горе, до самой своей хаты на хромовой заднице, словно на санях. Галифе бригадира — из ворсистого черного сукна, каждая штанина — распростертое крыло ворона, не идет, а летит по селу, чиркая раскрыльями штанов по плетням. У председателя галифе — строгие, милицейские, на синих штанинах — красный кант как нарисованный, что молния после долгой жары перед дождем.