Глава оптимистическая
МОЯ ГАЗЕТА
А может, я наговариваю на себя?
Или у меня, как у того идола, поднятого археологами со дна Збруча, не одно лицо, а много лиц, на все стороны света?
Потому что это тоже я, Ярослав Петруня:
Еду на стареньком велосипеде редактора по полевой дороге; желтая лента созревающей ржи на обочине, крепленная звездочками васильков, цветущее бело-фиолетовое картофельное поле до самых синих небес на горизонте — небо вздымается крутым соборным сводом, его венчает слепящая маковка солнца в зените; встречный ветер надувает шелковую рубаху, первую обнову, приобретенную на первую зарплату, наполняет восторгом каждую клеточку моего тела, и я уже не еду, а лечу над полями спелой пшеницы, и это счастливое упоение полетом навсегда поселится в моей памяти, и я стану тем, кем являюсь теперь.
Еду-лечу выполнять свое первое редакционное задание — написать зарисовку о заготовке кормов в соседнем с Тереховкой селе. Налегая всем телом на педали, взбираюсь на бугор: открывается сиреневое поле, это цветет люпин, по полю плывет железная цепочка — трактор, жатка и автомашина, в кузове которой пенится трава; иду напрямик по скошенному полю, правая рука на седле велосипеда, мол, это для меня так привычно — вести велосипед, а левая, горячая, потная, сжимает в кармане карандаш и блокнот; подъехав к агрегату, властно поднимаю руку, машины останавливаются.
— Спецкор редакции Ярослав Петруня! Как работается, товарищи?
Губы дрожат, но щеки и грудь раздуваю, поднимаюсь на носки, чтобы казаться выше. Тракторист, высунувшись из кабины, какое-то мгновение молча разглядывает меня.
— Хорошо работается, товарищ. Вы что там, новенький, я вроде в редакции всех знаю…
— Недавно прислан из области. На укрепление редакции…
— Так что работается хорошо, а вот заботиться о нас руководители не хотят, может, пресса поможет. Компрессии, — тракторист кивает на мотор, пышущий жаром, день знойный, безветренный, — осталось на самом донышке, а они, черти, не подвозят, и что делать, не знаю.
— А в колхозе есть… компрессия? — едва выговариваю новое для меня слово. — В достаточном количестве?
— Есть, есть, — кивает тракторист, — во-о-он, у вагончиков полевого стана — полная цистерна, но никто не подвозит…
— Распоряжусь! — солидно киваю я.
— Ага, распорядитесь, пожалуйста, товарищ, будем вам очень благодарны. Увидите возле вагончиков бригадира тракторной, передайте, что Максим Пшенка просил и молил как можно быстрее ему компрессию подвезти, а если не на чем, так хоть в ведре пусть принесут, если подводы нет. Не то остановимся, тогда уж точно критиковать будете…
— Да я сам, если что, принесу ведро! — кричу я уже совсем по-мальчишечьи и спешу вдоль поля к стану тракторной бригады. А в голове вертятся строчки будущей зарисовки: созревают хлеба, сиренево цветут травы, синее небо, рокот тракторов, запах скошенных трав, утомленное, но исполненное трудового энтузиазма лицо опытного тракториста Максима Пшенки: «Работаем на полную мощность. Даем по три нормы. Могли бы и больше, если бы вовремя подвозили компрессию». Один из подзаголовков раздела зарисовки: «Тракторист Максим Пшенка: «Компрессию подвозят с опозданием».
В лощине, у вагончиков, обсаженных молодым вишняком, лысый человечек с добрыми, напоминающими редакторские глазами ремонтировал мотоцикл.
— Вы — бригадир тракторной? — строго спрашиваю я. — Почему нарушаете ритм работы?
А в голове рождаются абзацы:
«— Задерживают подвозку компрессии к тракторам, — говорит механизатор Максим Пшенка, и в голосе труженика звучит искренняя тревога и забота о ходе заготовки силоса.