Но бригадир тракторной бригады далек от этих тревог — в горячую летнюю пору он преспокойно ремонтирует собственный мотоцикл».
— А вы, часом, не из редакции?
— Из редакции, выполняю ответственное задание.
— Звонил редактор, звонил, — бригадир наклоняет голову, чтобы я не видел его глаз, наверное, все же стыдно стало. — Просил помочь. Сейчас поедем по полям, я вот своего коня слегка подкую. А этот Максим Пшенка вас не первого за компрессией посылает, на моей памяти уже трех уполномоченных заставлял по полю с ведрами бегать, компрессию искать… Ну я ему покажу!.. Надо же головой думать, кого ты, чертов сын, разыгрываешь, хоть перед тобой и юноша со школьной скамьи, но все же — представитель редакции!.. Компрессия, Ярослав, так тебя, кажется, зовут, это, можно сказать, дыхание мотора, ее ни в цистерну, ни в ведро не нальешь… Поработаешь в редакции — все будешь знать, такая у вас, журналистов, служба, понемногу обо всем… Я сам газетчиком смолоду хотел стать, но война, вместо университетов — на фронт, в танковые войска, а после войны — лишения, колхоз надо поднимать. Но в газету пишу, селькором теперь называют, хоть работы много, тракторный парк растет. Садись в коляску и не вешай носа, в жизни на первых порах и не такое случается, нужно пережить и идти дальше, а задание твое мы выполним и перевыполним, я тебе все данные предоставлю…
Я умываюсь свекольным соком, помираю от стыда, мне не хочется жить, и ветер, летящий навстречу мотоциклу, высушивает мои слезы, такие еще детские слезы, и я благодарен ветру за это. Но понемногу отчаяние проходит, я проникаюсь заботами людей, с которыми меня знакомит бригадир, его собственными заботами и проблемами и впервые чувствую свою, хоть маленькую, причастность к добрым делам, которые совершают на земле люди. В один из тереховских вечеров я напишу в дневнике: «Весь день провел на селе, познакомился с прекрасными тружениками, и на сердце стало радостно, солнечно. Среди людей, в полях весенних я выздоравливаю душой…» Теперь я умею писать красиво и велеречиво о чем угодно. И уже не верю собственным словам. Но тогда эти полугазетные слова были искренними. Снова и снова, когда мне будет очень плохо, я буду уезжать к людям, в поля и там лечить свои тереховские болячки, свои душевные раны после стычек с миром, не признающим мои права на исключительность…
Возвращаюсь в Тереховку вместе со стадом. Столовая уже закрыта, но в ящике моего письменного стола — мятные пряники. Я жую их, запивая водой из графина. В глубокой задумчивости брожу по пустым редакционным комнатам, и в результате таких творческих хождений рождается заголовок: «Зимою скот скажет вам, люди, спасибо!» Подумав, зачеркиваю «люди» и пишу сверху — «труженики». Устраиваюсь удобнее на стуле — творю. Ночь за окном непроглядная, как густые чернила. Мимо редакции возвращаются из клуба — кино окончилось — девчата, напевают. Песня, и девичий смех, и перекличка парней — не про меня, я творю. И когда приходит на работу ответственный секретарь редакции, полная, неповоротливая женщина, весьма консервативный газетчик и очень добрый человек, на столе у нее уже лежит репортаж-зарисовка страничек на десять ученической тетради. Я еще пишу в ученических тетрадках, ученическим почерком. Красный карандаш секретаря, как хирургический скальпель над телом, зависает над моим опусом, из-под карандаша сочится моя живая кровь. Я бросаюсь на его острие, как на штык в пылу атаки, секретарь поднимает на меня спокойные, уж очень трезвые глаза:
— Так нас учили на семинаре…
На месячном семинаре работников районных газет она была лет за пять до моего приезда в редакцию.
Об этом семинаре я буду слышать на протяжении всех лет, проведенных в Тереховке, и — бунтовать. Безнадежно.
Сократив наполовину, секретарь положила мой репортаж-зарисовку на стол редактора. Редактор, как всегда, спешил на заседание и возразил лишь против заголовка.
Глава эпистолярная
МАРГАРИТА
«Добрый день, Маргарита. За темными окнами стонет ветер, дождь стучит в стекла, а я уже, может, в сотый раз меряю шагами редакционную комнату и — думаю. Думаю о том, как сложились наши с тобою судьбы и как нам жить дальше. Вчера, там, в ресторане, прежде чем внезапно подняться из-за стола и сказать, что ты уходишь от меня навсегда и чтобы я не провожал тебя, ты сказала: «Ярослав, ты будешь большим человеком…»
Конечно, для своих двадцати лет я достиг многого. Я — секретарь редакции районной газеты, скоро меня переведут в редакцию областной газеты, учусь заочно в столичном университете, мои очерки и статьи все охотнее печатают республиканские и центральные газеты, слава моя растет, она уже давно переросла границы Тереховского района и будет расти дальше, я тоже верю в это. Что ж, в ранней юности я поставил себе цель и делаю все для ее достижения. Упорное движение к цели — и есть моя жизнь. Ты помнишь меня пакульским мальчишкой в красных чунях, в старой отцовской фуфайке и в залатанных, с пузырями на коленях брючатах. Таким я пришел в восьмой класс шептаковской средней школы, потому что в Пакуле — только семилетка. Твоя необыкновенная красота глубоко поразила меня. Это неправда, что любовь — только для взрослых. Дети, а я был тогда еще ребенком, влюбляются и страдают еще острее, чем взрослые, у детей больше искреннего, настоящего. Но ты казалась мне недосягаемой. Какие кавалеры — старшеклассники, в шевиотах и вельветах (тогда только входили в моду вельветовые куртки с замками на груди — боже, как я мечтал о такой куртке!) увивались за тобой, дочерью председателя шептаковского колхоза! Впрочем, ты спросишь, какое это имело значение, чья ты дочь. Тогда для меня — имело. Ты — избранная, разодетая, как куколка, как картинка, а я…