И все же каждое утро я спешил в школу — как на праздник. Одно время сидел на парте впереди тебя: о, это была несказанная радость — оглянуться и увидеть твои удивительные глаза с длинными, словно нарисованными, ресницами. На зимние каникулы в нашей школе устраивали вечер для старшеклассников, снегу намело под стрехи, и все мело и мело, никто из пакульских не пошел на вечер, и только я отшагал семь километров — заносы, пурга немилосердно сечет лицо, ветер пронизывает насквозь. Пошел — чтобы увидеть тебя. Весь вечер ты танцевала с длинноволосым артистом Мринской филармонии, похожим на манекен в витрине, а я, в мокрой фуфайке и валенках, стоял у дверей, не осмеливаясь подойти к тебе, а когда осмелился и подошел, ты сказала зло: «Отстань ты от меня! Прицепился, как репей к шубе!» И улыбнулась актеру. А я двинул в обратный путь, по сугробам, в ночь, сквозь вьюгу. Дойдя до верб, что на середине пути, меж Шептаками и Пакулем, я услышал волчий вой, возле скирды мелькнули зеленые огоньки, волки сопровождали меня до крайних пакульских хат, и — веришь? — я почти не боялся, потому что не хотел жить, ты меня не любила.
Если бы ты, Маргарита, знала, сколько бессонных ночей, лежа на печи, у оконца, от которого веяло холодом, я мечтал признаться тебе в любви! Я дал себе слово, что признаюсь на Первое мая, отец обещал купить к празднику новые штаны. Но перед праздником бурбонистый математик, с которым я постоянно препирался, хотя другие ученики его боялись, выгнал меня из класса и не велел являться без отца, я неделю не ходил в школу, представлял даже, что будет математику, если я покончу жизнь самоубийством.
Но зачем я тебе все это рассказываю? В последнее время записываю все, что на сердце, ибо лишь написанное остается после нас, смертных. Скажешь, рано мне о смерти думать. Не очень уж и рано — минувшей осенью разменял третий десяток. Сегодня закончил отличный очерк. «Любовь» называется. Для областной газеты. Сообщу тебе, когда будет напечатан, прочтешь, твоим мнением о моем творчестве очень дорожу. Так вот, дописал последнюю страницу очерка и подумал: сейчас мне возвращаться из редакции на квартиру по темным безлюдным огородам, по улице не пройти, такая грязь, и если даже какой-нибудь «герой» моих фельетонов посягнет на мою жизнь, очерк существует, очерк останется навсегда…
Разве это не решение вечной проблемы — смерть и бессмертье? Собирал материал для очерка и почти весь день пробыл в соседнем селе, в бригаде коммунистического труда. Познакомился с прекрасными людьми, и так хорошо стало на душе, что шел к трассе пешком и пел во все горло. После нашего вчерашнего разговора, после бессонной ночи, когда я в глубоком отчаянье думал о судьбе нашей (а точнее — моей) любви, мне остро необходима была эта поездка в село и сегодняшний творческий успех (очерк, чувствую, удался, хоть над заголовком еще следует подумать).
От трассы до Тереховки ехал на грузовике, в кузове. Недалеко от центра машина остановилась, навстречу двигалась похоронная процессия. Кое-что записал в дневник. Для размышлений. Может, и тебе будет интересно. Ведь вопросы жизни и смерти не могут не волновать. Вот страничка из моего дневника: «Ранняя весна, снежная каша под ногами. В кузове машины — много людей. Бабуся оживляется: «Вот хорошо, и я увижу похороны!» Агроном семенной станции: «Придется шапки снимать…» Бабуся: «Когда я работала в больнице, доктор говорил: если умер человек, что-то умерло в нас». Похоронная процессия проплывает мимо. По ту сторону улицы повязанная платком женщина кричит со двора сыну: «Куда полез?! Убью неслуха!» Трактор, тянущий сани, остановился возле машины, кто-то сошел с саней, понес ко двору связку соломы. Плывут кресты, хоругви, белое лицо покойника в гробу, молоденький краснощекий поп. Из районных учреждений спешат служащие на обед. Возле суда толпятся, громко переговариваясь, люди. На остановке толпа ожидает автобус. Процессия проходит мимо и сворачивает к кладбищу. Мчатся по мостовой автомашины, спешат, потеряли время…» Непрерывное течение жизни — вот идея этого маленького этюда.