Признаться, руки у меня дрожали, когда развернул тетрадь. Лишь дневники мертвых мы читаем без угрызений совести. Я удобнее уселся в кресле и закурил. На первой странице было начертано: «Я пишу большими буквами, если со мною что-то случится, передайте этот дневник Олесе Алексеевне Несвит. Адрес: город Мрин, ул. Сосновая, 9». Я мысленно пообещал, что так и сделаю. Очередная страница начиналась весьма традиционной для молодого человека фразой:
«Завтра мне исполнится двадцать. Пойдет третий десяток. Уже — третий. Передо мной на столе — тринадцать томов Владимира Маяковского. Читаю до одури. Плачу и смеюсь. Ору от восторга. Не сошел ли я с ума? Возможно. В этом мире каждый по-своему сходит с ума. Кто-то бредит изысканным костюмом, кто-то — мотоциклом с коляской. Моя единственная страсть — литература. Рассказать людям, что видел, что знаю. Живу с героями своих будущих сочинений, с ними засыпаю, с ними просыпаюсь утром. Прошло три года моей самостоятельной жизни после школы. Я достиг: 1) признания как журналист; 2) познал жизнь и познал себя, хотя то и другое еще не полностью; 3) научился писать, хотя еще очень несовершенно. Но самое главное для меня — Олеся. Моя Олеся… Хочешь, наклоню для тебя небо, солнце новое зажгу?! Все достигнутое — для нее. Олеся, если тебе когда-нибудь придется читать эти строки, поверь в мою искренность: вся моя жизнь — для тебя. Я не верю в возможность нашего счастья. Счастья, которое придумывают для себя люди. Помнишь, как любовались мы освещенными окнами, балконом, оплетенным виноградом. Наверное, такого у нас с тобой не будет. Я для уютной, упорядоченной жизни не создан, нет! «Жирненьким» и довольным собой я никогда не был и не буду, клянусь тебе в этом. Это — принцип. На всю мою жизнь. В ближайшие три года я должен: 1) научиться писать так, чтобы люди плакали над моими творениями; 2) написать повесть «Судьбы» — о нашей с Олесей любви; 3) стать человеком — в моем понимании этого высокого слова. Последнее — самое главное, цель жизни, если хотите. Повесть начну писать этой же ночью, не чернилами, а кровью сердца. И — буду штурмовать бастионы наук. Возможно, со временем переведусь с заочного на стационар. Лучше жить впроголодь в Киеве, чем обрастать жиром и дремать в Тереховке.
Итак, сегодня мне — двадцать. Никто из коллектива редакции даже не поздравил. Обидно. Начинаю выполнять свою программу. Ни одной загубленной минуты. Я обязан, я должен всем им доказать, что способен на большее, чем они думают. Где сейчас моя Олеся? Тяжела для меня наша разлука! Начинаю повесть «Судьбы» описанием нашей первой встречи. Буду писать в этой тетради. В типографии взял свинцовые буковки, связал их проволокой и теперь делаю на полях тетради оттиски: «Судьбы».
«Сухим колючим снегом шелестят книжные страницы. Над столиками читального зала детской библиотеки — стриженые, чубатые, с разноцветными бантами головки, словно маслята в прошлогодней листве. Аэлита шлет на планету Земля последние, выстраданные слова. И вдруг за соседним столиком — бледное девичье личико, словно мечта. Юрко вздрагивает — неужели показалось? Аэлита подняла глаза: «Извините, пожалуйста». О чем это она? Ага, собирала свои книги и нечаянно толкнула Юрка. Книжка, которую он читал, — «Аэлита» Алексея Толстого — упала на пол. Накинула старенькое пальтишко с выцветшим цигейковым воротником, на голове закачались голубые волны бантиков…»