В это время в Северной Атлантике проводилось учение ВМФ под кодовым наименованием “Полярный Круг”. Дизельная подводная лодка “С-270” под командованием Жана Свербилова подвсплыла на сеанс связи и в зашифрованных донесениях было одно сообщение, которое встревожило командира: “Имею аварию реактора. Личный состав переоблучен. Нуждаюсь в помощи. Командир К-19”. Субмарина “С-270” шла в составе группы подводных лодок, осуществлявших поиск и слежение за американскими ракетоносцами, эта группа называлась “завесой”.
О том, что произошло далее, Жан Свербилов рассказывал так:
“Мы тут же полным ходом пошли к предполагаемому месту встречи с подводной лодкой, терпящей бедствие. Часа через четыре обнаружили точку на горизонте. На наш опознавательный сигнал зеленой ракетой получили в ответ беспорядочный залп разноцветных сигнальных ракет. Это была “К-19”.
До этого никому из нашего экипажа не доводилось видеть первую ракетную атомную лодку Советского Союза. Команда ее находилась на носовой надстройке. Ребята махали руками, прыгали, кричали: “Жан, подходи!”, узнав от командира мое имя.
К моменту подхода на мостике был дозиметрист, который контролировал уровень радиации. Если на расстоянии 1 кабельтова прибор показывал 0,4-0,5 р/час, то после нашей швартовки к борту уровень поднялся до 4-7 рентген/час, что превышало всякие нормы.
Я посмотрел на часы. Было 14.00. Николай Затеев попросил принять на борт 11 человек тяжело больных и обеспечить его связью с флагманским командным пунктом (ФКП). То есть с берегом. На носовой надстройке среди возбужденных людей на носилках лежали три человека с опухшими лицами, как потом стало известно - лейтенант Борис Корчилов, главный старшина Борис Рыжиков, старшина 1 статьи Юрий Ордочкин. Всех разместили в первом отсеке, в нем сразу стало 9 р/час. Наш доктор Юрий Салиенко обработал каждого спиртом и переодел в аварийное белье. Облученную одежду выбросили за борт.
Я дал радиограмму на ФКП: “Стою у борта К-19. Принял одиннадцать тяжелобольных. Жду указаний. Командир С-270”. Примерно через час в мой адрес от главкома ВМФ и Командующего Северным флотом пришла радиограмма примерно одинакового содержания: “Что Вы делаете у борта К-19? Почему без разрешения покинули завесу? Ответите за самовольство”. Я обратился к Затееву, чтобы он составил и дал шифровку о состоянии своей лодки и экипажа. Часа через полтора ФКП приказал еще двум лодкам — командирами на них были Вассер и Нефедов - следовать к “К-19”...
Пытались буксировать “К-19”, но это было не под силу нашей “дизелюхе”. Я предложил Затееву пересадить всех его людей ко мне, а от “К-19” отойти на полмили и ждать Вассера и Heфедова. Но он ответил, что не имеет приказа покинуть корабль, а если я отойду от борта, это деморализует его людей...
К трем часам следующих суток подошла подводная лодка Григория Вассера и стала пересаживать людей. Их раздевали догола и по носовым горизонтальным рулям они переходили голыми. Деньги, партийные и комсомольские билеты закладывали в герметичный кранец. На наши лодки перевели еще 68 человек и мешки с секретами. ФКП приказал мне и Вассеру идти полным ходом в базу.
По пути следования в наш адрес шли радиограммы разного содержания. Так, начальник медицинской службы флота рекомендовал кормить облученных фруктами, свежими овощами, соками. А у нас к тому времени и картошка кончилась... Представители особого ведомства интересовались причиной аварии. На этот вопрос помощник командира “К-19”, Володя Енин предложил послать запрашивающего куда подальше, но я ответил, что имею на борту 79 человек, нуждающихся в медицинской помощи. Потом пришло радио, что будем пересаживать людей на идущие навстречу миноносцы...
Начала портиться погода, поднялся шторм с большой волной, дождем и ветром. На третьи сутки мы обнаружили, что нас отслеживают локаторы, и поняли, что это миноносцы. Связались с ними по УКВ. А обстановка такая: то мы видим эсминец где-то в небе, то нас взметает волна и эсминец где-то в пропасти.
Сообщил в штаб флота, что подходить к эсминцам было рискованно. Получил отказ. Выбрали диспозицию прикрытия другим эсминцем и пришвартовались, с эсминца на рубку подали тяжелую металлическую сходню. Людей с “К-19” предварительно собрали в центральном посту и боевой рубке. Перебежало 30 человек, затем эсминец и лодку начало бить друг о друга. С каждым ударом у нашей подводной лодки пробивались цистерны главного балласта. Нужно было отходить.
При отходе боковой киль эсминца распорол весь левый борт нашей подводной лодки. Имея большой крен на левый борт, со скоростью 6 узлов мы поплелись в сторону базы. На подходе к Полярному начали дезактивацию “С-270”.
Пришвартовались к третьему причалу. Сойдя на берег, я не знал кому доложить - такое количество генералов и адмиралов я видел впервые. Наконец, увидел начальника штаба Северного флота Анатолия Ивановича Рассохо. Ему и доложил. Генерал-медик попросил на пирс судового врача; вызвали доктора. Салиенко настолько растерялся перед обилием большого начальства, что отдал честь левой рукой... С лодки начали выгружать мешки с секретной документацией, но они так фонили, что решение было одно сжечь. Весь экипаж отправили в баню на санобработку.
Через несколько дней мы с замполитом С. Софроновым решили сдать партийные и комсомольские билеты экипажа “К-19” в политотдел дивизии капитану 1 ранга Репину. Он с ужасом смотрел, на лежащие на его столе документы, затем вызвал молоденькую вольнонаемную секретаршу и приказал запереть их в сейфе”.
Буксировать или затопить?
В июле 1961 года заместителем начальника электромеханической службы бригады атомных подводных лодок в Западной Лице являлся В.А. Рудаков. Впоследствии вице-адмирал Рудаков стал начальником главного управления кораблестроения ВМФ, лауреатом государственной премии СССР. С Владимиром Андреевичем мне довелось служить на первой советской атомной подводной лодке. На “К-3” он занимал должность командира дивизиона движения, а я был его подчиненным.
Работая над книгой, я написал Владимиру Андреевичу письмо (сейчас он проживает в Москве, на пенсии) и попросил поделиться воспоминаниями об аварии на “К-19”.
Ответ его привожу почти дословно, поскольку таких цифр и подробностей, которые сообщил Рудаков, не было даже в акте комиссии, а это очень важно для истории и подводников будущих поколений.
“Я собирался убыть в отпуск - встретить из роддома жену. Однако через оперативного дежурного получил команду прибыть на службу. Приехал в Малую Лопатку, где базировалась бригада. Информация была скудная: “Авария главной энергоустановки на “К-19”, давление в первом контуре правого борта равно нулю. Есть пострадавшие”.
В тот же день на спасательном судне экипаж атомной лодки “К-33” (это вторая атомная лодка такого же класса, как “К-19”) был отправлен в район аварии. “К-19” находилась у острова Ян-Майн примерно 1000 миль от базы. От штаба 206 отдельной бригады подводных лодок пошел начальник штаба капитан 2 ранга B.C.Шаповалов, от службы радиационной безопасности группа химиков, дезактиваторщиков и дозиметристов.
6 июля мы подошли к назначенному району. Туда же подоспел и эсминец проекта 56, на борту которого находилась Правительственная комиссия и руководитель работ по спасению “К-19” - первый заместитель командующего СФ вице-адмирал Васильев. Во время перехода я неоднократно обращался через Шаповалова к командованию с просьбой разрешить посещение лодки. С командиром БЧ-5 подводной лодки “К-33” М.В. Переоридорогой мы подобрали группу и составили план первоочередных работ и осмотров. В состав группы включили всех нужных специалистов: моториста, электрика, трюмного, двух управленцев, двух турбинистов, специалиста реакторного отсека, двух дозиметристов.
Команду на посещение лодки наконец-то получили от Правительственной комиссии. Оделись мы с Переоридорогой и группой в полный защитный комплект с изолирующим противогазом, проверили включением, вами проинструктировали свою группу и на баркасе подошли к эсминцу с комиссией.