Проектирование энергоустановки и корабля было завершено в 1956 году. Два года спустя его заложили на судоверфи Северодвинска, а 1 апреля 1962 года он был спущен на воду.
Я принимал участие в заводских испытаниях ПЛА “К-27” в качестве помощника флагманского инженера-механика соединения подводных лодок по автоматике и телемеханике. Председателем правительственной комиссии по приемке этой подлодки был вице-адмирал Георгий Холостяков, человек легендарной судьбы. Он командовал флотом, пережил сталинские репрессии. Великую Отечественную войну... А погиб в пожилом возрасте от бандитской руки в своей московской квартире.
Заместителем председателя комиссии и научным руководителем назначили контр-адмирала Ивана Дмитриевича Дорофеева, доктора технических наук.
Заводские и государственные испытания выявили как преимущества, так и недостатки энергоустановок нового типа. Установка с жидким металлом была более мобильна, для выхода на мощность ей требовалось несколько минут, тогда как водо-водяной - несколько часов. Параметры первого контура по давлению были на два порядка ниже, а энергоемкость реактора, при равных габаритах, - выше. Выше была и температура первого контура и пара.
Главным же недостатком жидкометаллических реакторов являлась угроза замерзания сплава: в случае, если температура первого контура станет ниже температуры плавления. Поэтому при стоянке подлодки в базе реактор следовало поддерживать на мощности 1,5—2 процента - для обогрева сплава. Значит, постоянно нести вахту. Береговое обеспечение также требовало постоянного источника пара.
К слову сказать, американские ученые применили сплав на основе натрия и калия (реактор на быстрых нейтронах), и у них эти реакторы не пошли. В наших реакторах применялся эвтектический сплав Pb-Vi (свинец-висмут). И еще. Вводили такое эксплуатационное понятие, как регенерация сплава. Это означало, что через определенный период эксплуатации потребуется удаление образующихся в сплаве окислов и шлаков. Именно это и послужило причиной аварии уникальной энергоустановки при кратковременном выходе подлодки в море. По результатам испытаний и походов подводной лодки “К-27” была построена целая серия атомоходов с жидкометаллическими реакторами. Головная этой серии так и не закончив испытаний, позже была разрезана на две части. Носовую часть отбуксировали в Ленинград на завод-строитель, а кормовую оставили в Северодвинске. Что дало повод злословить противникам: “Самая длинная лодка в мире — нос в Ленинграде, корма — в Северодвинске...”.
Первым командиром “К-27” назначили Ивана Ивановича Гуляева. Экипаж, согласно заведенному порядку, еще до приемки субмарины прибыл в Обнинск на обучение. Параллельно с водо-водяным стендом в учебном центре смонтировали жидкометаллический, и после окончания курса экипаж Гуляева направили в Северодвинск, к месту строительства подводной лодки.
Успешно выполнив в 1963 году программу испытаний, лодка ушла в главную базу флота, где ей уже было приготовлено стояночное место.
По прибытии к месту базирования “К-27” начала готовиться к своему первому походу в экваториальные широты. Поход был самым длительным для того времени - 60 суток под водой.
В середине 1965 года подводная лодка вышла во второй поход в Средиземное море. Командовал ею капитан 2-го ранга П. Леонов, электромеханической боевой частью руководил Олег Нагорских (впоследствии контр-адмирал) и такие его помощники, как С. Полетаев, А. Иванов, А. Шпаков, В. Ничипуренко, Ю. Сорокин, В. Зубков, В. Соколовский. Они обеспечили безаварийную работу установки в период походов.
Вернувшись из Средиземного моря, лодка пришла в Северодвинск на судоверфь, которая ее родила, и встала к тому же причалу, от которого ее оторвали, словно ребенка от пуповины. Здесь “К-27” снова прочно и надолго связали береговыми коммуникациями, обеспечивавшими жизнь реактора. Предстояла перезарядка реакторов, и кульминационным моментом этой операции была выемка из реактора отработанной активной зоны. После этого, длившегося несколько месяцев, первого этапа последовал осмотр внутренностей корпуса реактора и загрузка в расплавленный металл свежей активной зоны.
Хочу пояснить: “активная зона” - это блок, в котором вмонтированы урановые стержни. Забавно вспоминать, но в первые годы обучения экипажей в Обнинске слово “реактор” произносить запрещалось. Это приравнивалось к разглашению государственной тайны. Даже на лекциях перед своими слушателями преподаватели реактор называли “кристаллизатором”. Хотя из магазинных очередей в Северодвинске наши жены приносили порой такие тайны, что мы только диву давались...
После перезарядки реакторов надо было вновь смонтировать системы и механизмы, а также провести швартовые и ходовые испытания.
В мае 1968 года субмарина совершила переход из Северодвинска в главную базу и приступила к отработке курсовых задач. За 2-3 дня “К-27” должна была провести контрольный выход и развить 100-процентную мощность. Однако парогенераторы на левом борту давали хронические микротечи, и это благоприятствовало образованию окислов и шлаков теплоносителя. Командир БЧ-5 А.А. Иванов давно требовал температурной регенерации сплава. Эта операция связана со стоянкой подлодки у причала, а такую возможность найти было не просто, ведь лодка связана с другими системами флота, зависит от погоды, авиации и т.п. И хотя Иванов записал в журнал: “БЧ-5 к выходу в море не готова”, мнение главного инженера корабля попросту проигнорировали. Лодка вышла в полигон боевой подготовки.
Кроме 124 человек штатного личного состава, на ее борту находились представители главного конструктора по реакторной установке В. Новожилов, И. Тачков и представитель НИИ Л. Новосельский. В 11 часов 35 минут 24 мая стрелка прибора, показывающего мощность реактора левого борта, вдруг резко пошла вниз. На пульте управления главной энергоустановки находился в это время и командир БЧ-5. Иванов понял: чего он опасался, все-таки случилось... Окислы теплоносителя закупорили урановые каналы в реакторе, как тромбы — кровеносную систему человека. Кроме того, вышел из строя насос, откачивающий конденсат. Тот самый, от которого образовались окислы.
В последующем расчеты показали, что разрушилось до 20 процентов каналов. Из этих разрушенных от температурного перегрева, - попросту говоря, сгоревших - каналов реактора теплоноситель разносил высокоактивный уран по первому контуру, создавая опасную для жизни людей радиационную обстановку. Даже во втором отсеке, где расположены кают-компания и каюты офицерского состава, уровень радиации достиг 5 рентген. В реакторном отсеке он достигал 1000 рентген, в районе парогенераторов -1500... Напомню, что допустимая для человека норма - 15 микрорентген. Переоблучился весь экипаж, но смертельную дозу получили в первую очередь те, кто работал в аварийной зоне.
В марте 1998 года, спустя 30 лет после аварии на “К-27”, я в очередной раз находился на излечении в Научно-лечебном центре ветеранов подразделений особого риска и встретился там со своим сослуживцем по атомным подводным лодкам на Северном флоте контр-адмиралом Валерием Тимофеевичем Поливановым.
Поведал ему, что продолжаю работать над атомной темой о подводниках и просил поделиться своими воспоминаниями и фотографиями в период службы на 17 дивизии подводных лодок в Гремихе. Через некоторое время он прислал мне письмо, в котором рассказал об аварии на “К-27”. В 1968 году капитан 1 ранга Поливанов был начальником политотдела дивизии, и о событиях на лодке осведомлен был очень хорошо.
“25 мая 1968 года мы с командиром дивизии контр-адмиралом Михаилом Григорьевичем Проскуновым около шести вечера прибыли на плавпричал - встречать пришедшую с моря подводную лодку “К-27”. Это была плановая встреча, никаких тревожных сигналов с моря не поступало. После швартовки на пирс вышел командир капитан 1 ранга Павел Федорович Леонов и доложил: