- Товарищ комдив, лодка прибыла с моря, замечаний нет! Мы с ним поздоровались, а следом за командиром на причал сошли заместитель командира по политчасти капитан 2 ранга Владимир Васильевич Анисов и начальник медслужбы майор медицинской службы Борис Иванович Ефремов. Оба, словно в нерешительности, остановились в нескольких шагах от нас. Я подошел к ним, и после приветствий доктор доложил: обстановка на подводной лодке не нормальная... Специалисты и командир реакторного отсека едва ходят, больше лежат, травят. Короче, налицо все признаки острой лучевой болезни. Я подвел их к командиру дивизии и командиру Леонову и попросил доктора повторить то, о чем он только что рассказал мне. Командир корабля П.Ф. Леонов посмотрел в его сторону и произнес:
- Уже, доложились!..
Доклад врача Леонов прерывал комментариями, дескать, личный состав долго не был в море. В море - зыбь, поэтому травят... И не стоит поднимать паники, если моряки укачались.
В это время к нам подошел специалист из береговой службы радиационной безопасности с прибором в руках и заявил:
- Товарищ адмирал, здесь находиться нельзя, опасно!!!
- А что показывает твой прибор? - спросил я. И услышал в ответ:
- У меня прибор зашкаливает.
Оценив обстановку, комдив объявил боевую тревогу. Подводные лодки, стоявшие на соседних причалах, были выведены в точки рассредоточения. Мы с комдивом убыли в штаб дивизии. Командующему Северным флотом доложили о ЧП по “закрытому” телефону и шифровкой. Я доложил в Политуправление флота.
Было принято решение убрать весь личный состав с подводной лодки, кроме необходимого числа специалистов, которые должны обеспечивать расхолаживание энергоустановки. Я вновь поехал на причал. По пути приказал сажать в автобус в первую очередь спецтрюмных, вышедших с подводной лодки, видел, как вели под руки лейтенанта Офмана. Его держали двое, и он с трудом двигал ногами... Остальные спецтрюмные также выглядели не краше. Автобус сделал несколько рейсов до казармы, пятнадцать человек, наиболее тяжелых, сразу же поместили в дивизионную санчасть. Посильную помощь оказывали корабельные врачи, в гарнизонном госпитале спецотделений тогда еще не было.
Около 23 часов стали звонить из Москвы, Обнинска, Северодвинска и других городов, связанных со строительством и созданием этой подводной лодки. Все просили информации о случившемся и давали рекомендации по своей части.
Около 2 часов, вспомнив о подобной ситуации с “К-19”, мы с комдивом пошли в госпиталь и начали угощать людей апельсиновым соком и спиртом. На флоте бытовало мнение, что алкоголь повышает сопротивляемость организма к радиации. На следующий день к нам, в забытый богом край, прибыл вертолет с военным и гражданским медперсоналом. С ними также прибыл главный радиолог министерства здравоохранения СССР А. Гуськова, Посетив больных, которые еще не пришли в себя, она пожурила нас за самодеятельность со спиртом. Гуськова безотлучно находилась при больных до самого момента их отправки в первый Военно-Морской госпиталь г. Ленинграда.
Был установлен воздушный мост из вертолетов (аэродрома в Гремихе нет), и в дивизию оперативно доставляли нужных специалистов, материалы, оборудование и медикаменты. 27 мая прибыли два академика А.А. Александров и А.И. Лейпунский (он был разработчиком отечественной установки), заместитель министра судостроительной промышленности Л.Н. Резунов, заместитель Главкома ВМФ адмирал П.Г. Котов, командующий СФ адмирал С.М. Лобов, начальник политуправления Северного флота вице-адмирал Ф.Я. Сизов...
Командование ВМФ решило отправить весь экипаж в 1-й госпиталь ВМФ в г. Ленинград. Пробыли больные там до конца июля. В течение первого месяца умерло восемь человек. А остальные были освидетельствованы, признаны годными к службе на атомных лодках и отправлены в отпуск.
19 ноября 1999 года я, будучи в Питере, зашел в клуб моряков-подводников, что на 9 линии Васильевского острова и получил ксерокопии писем старшины 2 статьи Мазуренко Вячеслава Николаевича, который был на этой ПЛ турбогенераторщиком и попал вместе с экипажем в аварию. Вот свидетельство участника событий 30-летней давности: в 24 мая с. г. исполняется 30 лет как произошла авария ядерного реактора на “К-27”, которая повлекла гибель нескольких моих сослуживцев по атомоходу. 28 мая на личном самолете главкома Северного флота Лобова, пишет старшина Мазуренко, нас первых десять человек отправили в Ленинград в 1-й ВМОЛГ (Военно-морской ордена Ленина госпиталь). Через пару недель пятеро из прибывших умерли. За эти 30 лет жизнь разбросала моих друзей в различные уголки нашей бывшей Великой страны. Я стараюсь поддерживать связь, ни на Украине, ни в России никто не получил материальной компенсации за потерю ни за потерю кормильца, ни за потерю здоровья”.
Командир капитан 1 ранга Леонов отправился в госпиталь лишь в конце июля; расхолаживание главной энергетической установки вызвало массу трудностей. Офицеров, знающих и имеющих опыт эксплуатации, было катастрофически мало. Пришлось отыскивать по всему Союзу ранее служивших на подлодках и ушедших в другие организации, училища, НИИ, учебные центры. В Севастополе разыскали братьев-близнецов Придатко - они служили в первом экипаже “К-27”, нашли и других. Все, узнав о беде, приехали добровольно”.
28 мая, спустя три дня после аварии, уже была назначена правительственная комиссия под председательством заместителя главкома адмирала П.Г. Котова. О том, какое значение придавалось случившемуся, говорит хотя бы состав комиссии: два академика, восемь первых заместителей союзных министров, главные конструкторы и разработчики системы... Итого - 25 человек.
Комиссии предстояло решить и ответить на множество вопросов. Но главными из них были всего два:
Почему произошла авария?
Что делать с аварийной лодкой?
Комиссия работала 40 суток, и большую часть этого времени в ее работе принимал участие и командир. С помощью Леонова хотели уточнить реальную обстановку на корабле в момент аварии и после нее. В результате в акт было записано примерно следующее:
“24 мая 1968 года в Баренцевом море в подводном положении при возвращении подводной лодки “К-27” в базу проводилась проверка работы ГЭУ на переменных режимах с подъемом мощности до 90 процентов. На реакторе левого борта при достижении нормативных 90 процентов мощность самопроизвольно начала снижаться. Это было зафиксировано приборами. Однако оператор продолжал высвобождать реактивность, поднимая компенсирующую решетку реактора. В данной ситуации делать этого не следовало. Реактор в конечном итоге заглушили, но сгорело до 20 процентов тепловыделяющих элементов реактора и ядерное горючее, обладающее мощной гамма-активностью, уже было разнесено по 1 контуру. Особенно мощную направленность гамма-поток имел в нос и левый борт. Поэтому первыми умерли торпедист и старшина команды штурманских электриков, оказавшиеся в зоне радиоактивного луча.
Команда спецтрюмных, во главе с лейтенантом Офманом и под личным руководством командира БЧ-5 капитана 2 ранга Иванова приступила к необходимым аварийным работам в реакторном отсеке. Произвела переключения в различных системах вручную. В результате все они получили самые мощные дозы облучения и впоследствии некоторые из них умерли. Несмотря на объективные показания корабельных стационарных и переносных дозиметров, аварийная тревога не объявлялась. Впоследствии командир объяснял, что не сделал этого, дабы не создавать паники на корабле. Его учили, что на реакторе “К-27” не может быть гамма-активности. Так пояснял Павел Леонов.
Начальник химической службы лодки капитан 3 ранга Донченко настойчиво докладывал командиру об угрозе, которая нависла над жизнью людей. Но командир с ним не соглашался и предлагал выбросить за борт “неисправные приборы”. Более того, жизнь на подводной лодке шла обычным чередом: своевременно были проведены и обед, и ужин.
Авария произошла, как считает комиссия, из-за перегорания активной зоны реактора в результате закупоривания окислами ЖМТ проходных отверстий в каналах реактора. А причиной переоблучения личного состава явилась неправильная оценка обстановки командиром корабля, несмотря на настойчивые доклады подчиненных специалистов о наличии радиоактивности”.