думать.
Я старалась, падре, так и жить —
ДУРа.
Ничего не помню, как во сне.
Зряшно
так жила я праведно, что мне
страшно.
Согрешить бы перед смертью, но
поздно.
Лишь грехи, что были так давно,
помню.
Мне уже не надо ничего —
бабка.
152
Далеко до школьного того
банта.
Подойдите, что-то вам скалку,
внучки.
Истину, что крестик, вам вложу
в ручки.
Вы не бойтесь, внученьки, грехов
нужных,
а вы бойтесь, внученьки, гробов
нудных.
Вы бегите дальше от пустой
веры
во грехи, как будто в лес густой,
вербный.
Вы услышьте, внученьки, тихи
в стонах:
радость перед смертью — лишь грехи
вспомнить...»
«Счастливые билетики,
билетики,
билетики,
а в них мотоциклетики,
«фиатики»,
буфетики.
Не верьте ни политике,
ни дуре-кибернетике,
а верьте лишь в билетики,
счастливые билетики...
Сейчас на вас беретики,
а завтра вы — скелетики.
Хватайте же билетики,
счастливые билетики!»
153
«Если вы с неудач полысели,
то синьоры, не будьте разинями —
вы купите себе полицейского
Бейте,
плюйте,
замечательного, резинового.
пинайте,
тычьте,
а когда его так поучите —
облегченье хотя бы частичное
в этой жизни треклятой получите...» —
«А резиновых членов правительства,
вы скажите,
у вас не предвидится?» —
«Обещать вам даже не пробую.
Сожалею, синьор, —
все проданы».
«Руки прочь,
руки прочь
от Вьетнама!
Бросим стирку нашу,
как-никак,
дочь,
я мама.
Ну за что они бомбят
тех детишек —
вьетнамят,
или все бездетны,
или врут газеты?»
«А я — плевал я на Вьетнам!
Мне бы — тихо жить.
154
Мне —
заплатку бы к штанам
новую пришить!»
«Синьор сержант,
синьор сержант,
у Пьяцца ди Эспанья
искала я себе сервант
и секретер для спальни.
И вдруг — витрина,
в ней кровать,
а на кровати девка,
в чем родила, конечно, мать,
лежит и курит дерзко.
А рядом с девкою лежат
кальсоны чьи-то сальные
и сверх того,
синьор сержант,
пустые...
эти самые.
А над стыдобищем таким
написано:
«Скульптура».
Синьор сержант,
спасите Рим
и римскую культуру!» —
«Рим спасти, синьора, сложно...
Что поделать —
молодежь...
А что можно,
что не можно —
в наши дни не разберешь...»
155
«Стриптиз, наоборот,
сейчас у нас в новиночках». —
«Что это за штуковина?» —
«А делается так:
выходит, значит, дамочка —
лишь бляшечки на титечках,
а после одевается,
и в этом — самый смак». —
«Старо...
На сцену жизни
все выползают голыми,
а после одеваются
в слова,
слова,
слова,
но под словами все-таки
друга друга видят голыми.
Стриптиз наоборот — ля вита такова...»
— Синьор, я хозяин бара, и конечно, это не мое
дело; но я хотел бы предупредить вас, что
женщина, подсевшая к вашему столику, —■
извиняюсь, мужчина...
— Что за странная шутка!
— К сожалению, это не шутка, а жизненный опыт,
синьор. Обратите внимание на руки и ноги — они
чересчур крупные, мускулистые. Растительность
снята с лица специальной пастой. Длинные
волосы — или парик, или свои, отпущенные. Вас,
может быть, ввела в заблуждение выпуклая форма
груди? Это следствие парафиновых инъекций.
Болезненно, но действенно. Синьор, вы еще очень
молоды и, видимо, неопытны, поэтому я счел своим
156
долгом несколько неделикатно предупредить
вас...
— Значит, эта женщина — мужчина?
— Мужчина, синьор...
— Черт знает что такое! Кстати, называйте меня
не синьор, а синьорина. Я уже сколько дней
безрезультатно ищу себе хоть одну настоящую
женщину... Что поделаешь — не везет...