— Нет. Это звучит так, будто тебя будут звать на казнь или вызывать в храм. У духов — свои имена. Они берутся не с неба, а из… сути. Твоей.
Катя задумалась. Она всегда относилась к таким вещам с научным интересом — языки, корни, звучания. Но теперь… теперь имя вдруг казалось важным. Не просто слово, а ключ к новой жизни.
— Тебе идёт имя... Кадзуме, — вдруг сказала Цукико. — Оно звучит мягко, но с силой. «Кадзу» — гармония, «мэ» — прорастание, рост, глаз. Ты как росток после дождя. И глаз у тебя — острый. Вижу.
Катя — теперь Кадзуме — коснулась своей груди. Имя отзывалось, как шёпот под кожей. Оно подошло.
— Кадзуме… Звучит красиво. И правильно. Спасибо, Цукико.
— Ну наконец-то. А то я уж начала придумывать клички. Ещё бы чуть-чуть — и была бы ты Рыжая Беда.
— Эй!
Они рассмеялись.
---
Деревня Сэндзан-но-сато — маленькая, но живая, затаившаяся между холмами и лесами, как пригоршня тёплого риса под тканью. Люди здесь были осторожными. Незаметными. Некоторые, завидев Кадзуме, прятались. Другие смотрели с недоверием. Но родители Цукико — добрые, уважаемые — сказали: «Это гостья. Дух гор. Помогла спастись нашей дочери». И деревня — приняла. Медленно. Осторожно.
Первой, кого Кадзуме покорила, была старушка Ямаэ — глухая, почти слепая, но с нюхом, как у волка. Она шептала:
— От тебя пахнет пеплом, ладаном… и лисой. Ты опасна. Но не злая. Мне это нравится.
На следующий день Ямаэ притащила ей свою старую циновку для медитаций и пару смешных вязаных тапочек с ушами.
— Медитировать — не значит мёртвой быть, — шептала она. — Ты живая. Ты должна дышать телом.
---
Кадзуме начала тренироваться. Ранним утром, пока солнце только касалось горных вершин, она выходила на задний двор — ровную площадку между двумя соснами, где раньше сушили рис. Там она растягивала мышцы, стояла в йогических позах, дышала, двигалась, вспоминала каждое упражнение, что когда-то делала в спортзале, и теперь — в новом теле, в новом ритме.
Тело было… странное. Гибкое, но слабое. Мгновенно уставало, но быстро восстанавливалось. А главное — иногда слушалось не её, а внутреннюю силу. Хвосты, например, могли махнуть, сбив чашку, или дернуться от эмоций, которые она пыталась скрыть.
Цукико за этим наблюдала с доброй иронией.
— Ты похожа на лису, которая забыла, что она лиса.
— А я человек, который стал лисой, но всё ещё считает себя человеком, — парировала Кадзуме.
— Тогда ты опаснее всех. Потому что ты можешь выбрать, кем быть.
---
Быт деревни был скромен. Но Кадзуме, со своими знаниями и руками, тут же взялась за улучшения. Ей дали маленькую пустующую хижину рядом с прудом, и она с Цукико начали ремонт — из бамбука, ткани, найденных досок. Вместо мха — щепа. Вместо плетня — низкий каменный бордюр.
Она научила местных женщин делать глиняные фильтры для воды, подвесные сушилки для трав, предложила новые рецепты солений, которые вызывали сначала подозрение, а потом — зависимость.
— У неё язык как у ведьмы, — ворчала бабка Ямаэ, уплетая пятый кусочек солёного лотоса. — Но ведьма вкусная. Пусть живёт.
---
И всё бы ничего, но по ночам Кадзуме слышала дыхание. Не во сне. За деревней. За соснами. Там, в глубине леса, что-то следило. Не угрожающе, но внимательно.
И в одну из таких ночей, когда ветер приносил запах горькой хвои и дикой сливы, она вышла на крыльцо и тихо произнесла:
— Ты можешь показаться. Я тебя не боюсь.
В ответ — только шелест листвы.
Но среди ветвей, два глаза — зелёные, мерцающие, нечеловеческие — сверкнули и исчезли.
---
На следующее утро Цукико, подметая двор, спросила:
— Ты чувствуешь, да?
Кадзуме кивнула:
— Кто-то приходит. Смотрит. Очень близко.
— Лесной страж. Или не только. Может, дракон. У нас раньше говорили: когда дух входит в тело, драконы смотрят, чтобы он не сбежал. Как налоговая в твоём мире.
— Налоговая — это гораздо страшнее.
Они рассмеялись. Но в глазах Кадзуме всё же оставалось напряжение.
Ведь где-то за деревьями, в дыхании гор, в шепоте ветра, приближалась её судьба. И лисьи инстинкты это знали.
Глава 5.
Глава 5 — Крыло под луной
Лес был чужим даже для кицуне.
Кадзуме ступала босиком по мшистой тропе, где корни вспоминали древние шаги. Воздух был натянут, как струна — тишина вокруг казалась неестественной. Ни стрекота, ни пения, даже ветер умолк.
Она вышла в прогалину — и остановилась.
Пахло кровью. Магией. И чем-то ещё — острым, металлическим, как горячее железо в кузнице.