Теперь же она упрекала себя за то, что недостаточно любила его. Он был плоть от плоти ее, и однако она месяцами не видела его. Катрин встретилась взглядом с глазами Сары.
— Мы отправимся на рассвете, — сказала она, — как только откроют городские ворота. Тьерселин присмотрит за домом. Иди и приготовь сундуки для поездки…
— Перрина сейчас занимается ими…
— Хорошо. Нам понадобятся лучшие лошади и трое вооруженных слуг. Этого будет достаточно. В пути мы будем как можно меньше останавливаться. Багажа много не нужно. Если что-нибудь понадобиться, я могу за ним послать…
Голос Катрин был спокойным и холодным, приказания — точными. Сара напрасно искала следы переживаний на этом красивом, бесстрастном лице. Придворная жизнь научила молодую женщину умело скрывать чувства и управлять выражением своего лица, какие бы бури ни бушевали в ее душе.
— А… сегодняшний вечер? — спросила Сара.
— Придет герцог. Я скажу ему, что уезжаю. Накрой здесь стол, а потом помоги мне одеться.
В комнате Катрин, этой восхитительной шкатулке из бледно-розового генуэзского бархата, где вся мебель была из чистого серебра, Перрина и дне другие горничные суетились, занятые подготовкой багажа. Но «домашнее платье» из белого атласа, вышитое мелким жемчугом, было разложено на кровати для того, чтобы Катрин вечером смогла его надеть. Филипп любил, когда Катрин была одета в белое, и в тех редких случаях, когда он мог провести время с ней наедине, строго запрещал носить вечернее придворное платье. Во время его посещений Катрин всегда носила простые платья, и ее волосы были распущены по плечам.
Предоставив служанкам заниматься своим делом, она прошла в туалетную комнату, где для нее была приготовлена ванна, в которую она поспешно погрузилась.
Догадываясь, что нервы Катрин на пределе, Сара добавила в воду немного листьев вербены. Катрин на минуту расслабилась в нежном тепле ванны, заставив себя не думать о больном ребенке. Она чувствовала себя усталой, но ум ее был на удивление ясным. Ей казалось странным, что она должна покинуть Филиппа в тот самый день, когда впервые узнала о надвигающейся разлуке. Сама судьба вмешалась, выбрав за нее следующий шаг. Пора было уходить. На некоторое время она останется в Шатовилэне и попытается решить, что ей делать со своей жизнью…
Катрин вышла из ванны, и Сара завернула ее в огромный квадрат из тонкого фризского полотна и энергично растерла. Но когда цыганка принесла ларчик, где хранились редкостные духи, которыми пользовалась Катрин, та жестом остановила ее.
— Нет… не сегодня, у меня болит голова, — сказала она.
Сара не настаивала, но ее глаза на мгновение задержались на молодой женщине, когда полотенце упало на пол.
— Одень меня, — сказала Катрин.
Пока Сара ходила за ее атласным платьем, Катрин некоторое время стояла перед зеркалом, не глядя на себя. Созерцание своей собственной красоты не доставляло ей удовольствия, как это было прежде. Неутолимое желание Филиппа лучше, чем любое зеркало, говорило ей, что она красивее, чем когда бы то ни было. Материнство округлило ее фигуру и стерло последние следы незрелости. Ее талия, такая узкая, что Филипп мог обхватить ее двумя руками, все еще была девичьей, но бедра были более круглыми, а груди — более полными, гордо возвышавшимися ниже необыкновенно чистой и грациозной линии шеи и плеч. Ее золотистая кожа была нежной, и Катрин хорошо понимала свою власть над одним из самых могущественных правителей Христианского мира. Филипп был тем же самым страстным любовником, каким он всегда был в ее объятиях… но теперь все это не трогало Катрин.
Сара, не говоря ни слова, накинула на нее платье.
Оно легло длинными, гибкими, переливающимися складками, и прикосновение холодного атласа к обнаженной коже заставило Катрин задрожать. Она была так бледна, что Сара прошептала:
— Послать во дворец записку, что ты нездорова?
Катрин покачала головой.
— Нет, ты не беспокойся. Я должна увидеть его сегодня. В любом случае уже слишком поздно — он здесь.
В то же мгновение раздался звук быстрых шагов и мужской голос весело поприветствовал горничных в соседней комнате. Дверь ванной комнаты открылась, в нее стремительно вошел Филипп.
— Оставь нас, Сара… чтобы я мог целовать ее в свое удовольствие! Три дня без тебя, любовь моя… три дня слушать жалобы правителя Брюсселя! Целая вечность скуки!
Когда Сара после торопливого реверанса покинула комнату, герцог подошел к Катрин и крепко обнял ее, покрывая ее жадными поцелуями.
— Сердце мое… моя жизнь… моя королева… моя золотоволосая волшебница… моя неизменная любовь, — нежно шептал он, в то время как его губы переходили от глаз молодой женщины к ее груди, которую глубокое декольте платья открывало почти полностью. — Каждый раз, когда я вижу тебя, ты кажешься все более прекрасной… такой прекрасной, что от этой красоты у меня иногда болит сердце…
Катрин слегка сопротивлялась ласкам Филиппа, почти задыхаясь в страстном объятии. Он казался необычайно веселым и еще более влюбленным, чем когда-либо. Он начал расстегивать ее платье, но Катрин легонько оттолкнула его.
— Нет, Филипп… не сейчас.
— О! Почему? Я так жаждал увидеть тебя, моя милая, что ты должна простить мне, если я кажусь слишком нетерпеливым. Но ты хорошо знаешь, какое действие оказывает на меня твоя красота! Катрин… моя прелесть Катрин, ты никогда прежде мне не отказывала. Ты плохо себя чувствуешь? Ты очень бледна…
Он отстранил ее, чтобы лучше разглядеть, и затем обеспокоенно притянул к себе, держа обеими руками ее хорошенькое личико, чтобы заставить поглядеть на него.
Неожиданно по щекам Катрин скатились две слезинки, и она закрыла глаза.
— Ты плачешь! — воскликнул испуганно Филипп. — Но в чем дело? Моя возлюбленная… сердце мое… я никогда не видел, чтобы ты плакала.
Казалось, он готов был последовать ее примеру. Его тонкие губы дрожали у ее виска.
— Я должна уехать, — прошептала она. — Эрменгарда послала за мной… Ребенок болен.
— Серьезно?
— Я не знаю… но боюсь, что так. Иначе Эрменгарда не посылала бы за мной. Филипп, я неожиданно испугалась… пришел конец нашей счастливой совместной жизни.
Он нежно обнял ее, утешая, затем отвел к кровати и заставил сесть, а сам опустился на персидский ковер у ее ног.
— Не говори глупостей, — нежно сказал он, сжимая ее руки. — Ребенок может быть болен, но это не значит, что его жизнь в опасности. Ты же знаешь, что Эрменгарда ухаживает за ним так, как будто это ее собственный ребенок. Я могу понять твое беспокойство, но я несчастен от того, что ты должна меня покинуть. Когда ты едешь?
— На заре…
— Очень хорошо. Я прикажу, чтобы к этому времени тебя ждал вооруженный эскорт… Да, да, я настаиваю. Путь долгий, а с наступлением зимы дороги становятся все более и более опасными. Иначе я не буду спокоен. Но… не оставайся там слишком долго, я умоляю тебя. Я буду считать дни…
Катрин глядела в сторону и пыталась освободить свои руки, но Филипп крепко держал их.
— Может быть, я останусь в Бургундии дольше, чем ты думаешь. На самом деле, может быть, я никогда не вернусь во Фландрию, — медленно сказала она.
— Что? Но… почему?
Она наклонилась к нему и погладила его худое лицо, гордые и тонкие черты которого она по-своему любила.