— Ждите! — прокричал голос с башни.
Задержка показалась Катрин вечностью. Она наклонилась к крупу белой лошади, которая нетерпеливо била копытами землю. Глаза Катрин были прикованы к гигантской деревянной плите, являющейся подъемным мостом. Наконец мост начал медленно опускаться с ужасным скрипом, открывая взору высокие стрельчатые ворота, на которых был вырезан герб семейства Шатовилэн. Сквозь защитные решетки, поднимавшиеся одновременно с опусканием моста, были видны лучники, которые бежали на свои посты, поспешно застегивая шлемы и поправляя оружие. Мост опустился, и вскоре по его доскам застучали копыта лошадей. Катрин первой въехала в ворота и очутилась во дворе перед массивной цитаделью. Она миновала дверь в башню феодала и направилась к главному зданию с его изящными блестящими окнами. В этот момент на пороге появилась женщина, одетая вся в черное, и остановилась в ожидании.
Возможно, из-за того, что женщина стояла, опираясь на палку, Катрин не сразу узнала Эрменгарду. Она соскочила с седла, не в силах оторвать взгляда от этого одетого в черное силуэта, медленно двинувшегося ей навстречу.
Некогда пышная Эрменгарда так похудела, что ее черное бархатное платье болталось на ней, как на вешалке. Ее волосы совсем побелели, лицо было пепельно-бледным, глаза покраснели и опухли от рыданий.
Катрин, потрясенная этим зрелищем даже больше, чем своей догадкой, бросилась к подруге и обняла ее за плечи.
— Эрменгарда! Боже мой… Что это? Филипп?
С подавленным рыданием пожилая женщина упала в объятия Катрин и жалобно заплакала, уткнувшись лицом в плечо своей молодой подруги. Этот знак слабости в некогда неукротимой графине сказал Катрин все, что она хотела знать: подтверждались ее самые худшие опасения.
— Ах, он… — было все, что она сказала.
Катрин не смогла закончить фразу. Ужасное слово не шло с губ. Эрменгарда просто утвердительно кивнула…
Сара и солдаты, стоявшие у лестницы, ошеломленно глядели на двух женщин, рыдающих в объятиях друг друга. Сердечная боль Катрин прорвалась наружу приступом конвульсивных всхлипываний, которые сотрясали все ее тело. Когда прошел первый шок от ужасной новости, Сара торопливо спешилась и, подбежав к плачущим, осторожно развела их. Затем она взяла каждую под руку и повела их в дом.
— Пойдемте, вы не должны здесь оставаться. Тут холодно и сыро.
Глубокая тишина охватила весь замок. Слуги, тоже одетые в черное, мелькали, словно тени, не смея поднять глаза. С момента смерти маленького Филиппа, случившейся днем раньше, неистовое горе Эрменгарды наполнило старинное здание тревогой и страхом. В это самое утро капеллан был вынужден оторвать графиню от постели ребенка, чтобы заняться подготовкой тела к похоронам. Такое глубокое горе Эрменгарды заставило Катрин немного устыдиться. Ее собственное состояние было похоже на движение сквозь толстый слой ваты, обволакивающий ее сознание и мешавший ей по-настоящему почувствовать свою потерю.
— Как это случилось? — спросила она бесцветным голосом, шедшим как бы от другого человека, до того он казался незнакомым.
Эрменгарда, которую Сара заставила сесть, подняла к Катрин жалкое, искаженное горем лицо с покрасневшими от слез глазами.
— Ужасная горячка… — проговорила она, запинаясь. Несколько крестьян в деревни умерли, выпив воды из отравленного источника. Ребенок тоже выпил, возвращаясь с прогулки со своим слугой. Он хотел пить, остановился на мельнице и попросил воды… На следующий день он бредил — именно тогда я послала за тобой. Аптекарь замка делал все, что мог… и я даже не получила удовлетворения, повесив мельника, — добавила Эрменгарда с таким ожесточением, что Катрин вздрогнула. Ребенок умер в тот же вечер от этой проклятой родниковой воды… Сможешь ли ты когда-нибудь меня простить? Ты доверила его мне, а теперь он умер… мой маленький Филипп, мой милый мальчик, мертв!
Графиня обхватила голову руками и вновь принялась рыдать так жалобно, что Катрин наклонилась к ней и обняла ее за плечи.
— Эрменгарда! Пожалуйста, перестань себя мучить!
Тебе не в чем себя обвинять… Ты была самой лучшей матерью ему, гораздо лучшей, чем я! Да, действительно, лучшей, чем я…
Глаза Катрин начали наполняться слезами, и она уже была готова заплакать, когда на цыпочках вошел капеллан, чтобы объявить, что все готово для перенесения ребенка в церковь. На мгновение показалось, что вернулось что-то от прежней Эрменгарды. Графиня встала и взяла Катрин за руку, — Идем, идем и посмотрим на него, — сказала она.
Она вышла из комнаты в сопровождении Катрин и Сары и, спустившись с лестницы, заспешила вдоль широкой сводчатой галереи, одна из сторон которой представляла собой ряд готических окон с цветными стеклами и изображением семейного герба Шатовилэнов.
Дверь в галерее вела в часовню. Войдя туда, Катрин вскрикнула от удивления. Храм был невелик: веероподобный свод нефа опирался на массивные, серого камня колонны в романском стиле. В центре, на катафалке, покрытом черным и золотым, одетый в роскошный костюм из черного бархата, покоился ребенок. У его ног лежал герб его матери рядом с гербом герцога Бургундского, который пересекала зловещая красная полоса. Четверо воинов в сияющих доспехах стояли, опираясь на алебарды, по одному в каждом углу катафалка, неподвижные, как статуи. Множество толстых желтых восковых свечей, освещавших часовенку с маленькими окнами, придавали торжественность происходящему.
Старые стены были почти закрыты знаменами и черными бархатными драпировками. Великолепие увиденного изумило Катрин, которая повернула к подруге удивленное лицо. Эрменгарда неожиданно всхлипнула и подняла руку движением, исполненным неосознанного высокомерия.
Не говоря ни слова, Катрин подошла и стала на колени у тела. Она испытывала нечто похожее на благоговейный трепет и едва смела взглянуть на ребенка: ей было больно видеть, как поразительно он был похож на своего отца. Она так давно не видела его, что едва узнала. В своем последнем сне он казался таким высоким со своими маленькими ручками, скрещенными на груди! В чертах его лица уже проступило высокомерие, и короткие светлые волосы были точно такими же, как волосы Филиппа.
Он не мог быть сыном другого человека, и смутное чувство ревности усилило ее горе. Создавалось впечатление, что маленький Филипп намеренно отвернулся от своей матери, отделяя себя от нее, чтобы приблизиться к человеку, который дал ему жизнь. Пронзительная боль печали и раскаяния поразила сердце женщины: она сожалела о том времени, которое потеряла. Должно быть, она сошла с ума, оторвав себя от него, а его от себя! А теперь смерть навечно разлучила их… Она жестоко упрекала себя за холодность, за безразличие… Уже ослабевшие узы плоти и крови неожиданно причинили невыносимую боль!
Ей хотелось схватить маленькое тельце, согреть его, вернуть к жизни, чтобы жить вместе. Она отдала бы свою жизнь за то, чтобы увидеть открытые глаза Филиппа, чтобы он улыбнулся ей. Но не ей, а Эрменгарде он улыбнулся в последний раз. Пораженная горем, которое она впервые почувствовала так остро, Катрин спрятала лицо в ладонях и долго плакала у ног своего мертвого ребенка. Маленький мальчик на этом бессмысленно роскошном ложе уже принадлежал иному миру.
Всю следующую ночь, забыв о тяготах долгого пути, Катрин молилась в часовне. Ни мягкие протесты Сары и Эрменгарды, ни советы капеллана, встревоженного ее крайней бледностью, не могли оторвать Катрин от ее ребенка.
— Я должна оставаться с ним столько, сколько смогу!
— горько воскликнула она. — Я так сильно жалею обо всех этих годах, когда не видела его…
Эрменгарда не настаивала, понимая чувства своей подруги. Она присоединилась к ее заупокойной молитве.
На рассвете ребенок был похоронен со всей пышностью в присутствии жителей всей деревни, одетых по этому случаю в траур. Потом, когда камень, закрывающий вход в семейный склеп Шатовилэнов, был уложен на место над телом маленького сына герцога, Катрин и Эрменгарда остались одни, две женщины, перенесшие тяжелое горе, скорбящие об одной и той же утрате… По молчаливому согласию они отказались от ужина этим вечером и вернулись вместе в комнату графини. Довольно долго они молча сидели в высоких, резного дуба креслах по обе стороны камина, глядя на пламя. Они выглядели очень странно в своих траурных одеждах. Их можно было бы принять за мать и дочь, объединенных общим горем… Ни одна из них не смела заговорить первой, опасаясь, что малейшее замечание может задеть другого… Наконец Эрменгарда овладела собой. Она взглянула на Катрин.