— Вот твоя дорога! Держись ее, пока не придешь к большой реке.
Она взглянула на него с признательностью.
— Как я могу отблагодарить вас с сестрой?
— Не забывай нас, — сказал он, пожимая широкими плечами. — Мы будем молиться за тебя…
Словно торопясь ее покинуть, он повернул обратно к полевой тропе, но затем вдруг обернулся и снова посмотрел на нее.
— В конце концов, — тихо сказал он, — никогда ведь не знаешь…
Если ты не найдешь своего любимого, знай, что всегда можешь вернуться к нам. Мы были бы счастливы, Мадлен и я… особенно я, если бы ты жила с нами…
Прежде чем Катрин поняла смысл этого безыскусного признания, Пьер повернулся и побежал через поля, словно за ним кто-то гнался. Она постояла, наблюдая, как его плотная фигура растворяется в туманном сером свете. По щекам Катрин текли неудержимые слезы. Она была тронута этой робкой неуклюжей любовью, которая возникла так внезапно и почти не смела заявить о себе. Это был словно маленький дружеский огонек, согревающий в пути. Разгорающийся день начинал рассеивать утренний туман, обнажая очертания окружающих предметов. Позади себя она могла видеть слегка дымящиеся трубы и синий флаг, развевающийся над зубчатыми стенами замка. Колокола вызванивали к заутрене, рассыпая хрупкие звуки над плодородными зелеными окрестностями. Где-то запел жаворонок, и сердце Катрин наполнилось такой же глубокой, простой и первобытной радостью, как вся эта необъятная ширь природы вокруг нее. Старая дорога пролегала меж двух небольших долин. С пылкой благодарственной молитвой к Благословенной Деве за то, что она подарила ей этот миг радости, Катрин оперлась на свой посох и отправилась в путь.
На закате следующего дня Катрин сидела в камышах, наблюдая за тем, как серые воды Луары текут у ее ног.
Все это время она продолжала идти, двигаясь с необыкновенной решимостью, не обращая внимания на усталость и боль в ногах, пересекая холмы, пастбища и леса, иногда перемежающиеся озерами, направляясь к реке, которая была для нее лучшим проводником к осажденному городу. В сумерках Катрин нашла убежище в покинутой хижине лесоруба. Проглотив половину своего хлеба и сыра, она заснула, несмотря на неудобство, а на рассвете снова пустилась в дорогу, не обращая внимания на судороги, сводившие ее руки и ноги. Каждая ее косточка, каждый мускул, казалось, превратились в пыточный инструмент. Ее ноги так болезненно жгло, что время от времени ей приходилось опускать их в воду прудов, попадавшихся по дороге. Они покрылись волдырями, которые вскоре лопнули, и Катрин перевязала их полосками полотна, оторванного от нижней юбки. Однако же она шла вперед и вперед по старинной римской дороге, которая, казалось, беспрерывно вилась все дальше и дальше… Крестьяне, которых она встречала по дороге, приветствовали ее и иногда прикасались к ее посоху пилигрима, прося молиться за них, но никто не предлагал ей кров и пищу. Ее молодость и красота были против нее: простые люди полагали, что она — большая грешница и идет к могиле святого Бенуа, чтобы просить прощения за свои грехи. Сотни раз Катрин была на грани того, чтобы упасть у дороги, но каждый раз как-то умудрялась заставить свои ноги двигаться. Иногда, проходя мимо придорожного креста или посвященной Богородице часовенки на перекрестке дорог, она останавливалась и просила сил, чтобы продолжить путь, а затем поднимала посох и снова шла.
Вид широкой неукротимой реки вызвал у Катрин крик радости. Несмотря на крайнюю усталость, она побежала к ней, как к другу, наклонилась, чтобы попить воды и омыть руки и ноги. Затем она села у реки и стала смотреть на воду, которая вскоре будет протекать под стенами Орлеана и, может быть, завтра возьмет ее с собой. Перед ней поднимались ярусами по склону холма высокие деревянные дома и коричневые кровли старого города Жьене. Разрушающийся старый замок, мрачные контуры которого смягчала его древность, господствовал над старым городом герцогов Орлеанских, но Катрин не смотрела на замок. У его стен, едва различимые между арками все еще незаконченного моста, она увидела лодки, баржи, шаланды и плоскодонки, вытащенные на берег. Солнце — огненный шар, который садился за серые башни города, — превратило Луару в реку крови. Над воротами прозвучал рожок часового, призывая запоздалых путников укрыться за городскими стенами. Город закрывал ворота на ночь… Катрин поспешно надела башмаки и, прихрамывая, присоединилась к потоку людей, направлявшихся к подъемному мосту. Солнце исчезло, быстро опускалась ночь. Катрин одной из последних вошла в высокие каменные ворота, так как разбитые ноги затрудняли ее движение. Она остановилась, чтобы спросить у одного из стражников дорогу к рыночной площади. Ей было известно, что в большинстве городов, особенно тех, что стоят на пути паломников, угол рыночной площади обычно оставляют пилигримам для укрытия на ночь. Особое место у колонн должно быть окружено деревянным барьером, укрывающим от ветра.
— Прямо вперед и потом направо, — ответил стражник.
— Ты направляешься во Флери, женщина?
— Да.
— Да будет с тобой Бог и святой Бенуа!
Она кивком поблагодарила его и свернула в такую узкую улицу, что крыши домов почти соприкасались над ее головой. Идя вдоль этой улицы, она доела остатки хлеба, который ей дала Мадлен, и вскоре достигла рыночной площади, черепичная крыша, насаженная на высокие деревянные столбы, но там было укрытие для пилигримов. Толкнув дверь, она увидела на полу свежую солому. Здесь был только один паломник, старик, который спал в углу. Его лицо хранило неподвижное выражение, которое дает только крайняя усталость. Когда она вошла, он открыл один глаз, что-то пробормотал, потом снова его закрыл и вскоре громко захрапел. Катрин почувствовала облегчение от того, что ей не придется разговаривать. Она устроилась в углу, сгребла на себя солому и скоро уснула.
Не успела она заснуть (или ей так показалось?), как почувствовала, что кто-то ее трясет. Старый бородатый пилигрим склонился над ней.
— Эй! — сказал он. — Эй! Если ты идешь в аббатство, пора двигаться.
Она открыла глаза, увидела, что над рыночной площадью бледнеет небо, и поспешила встать на ноги.
— Ночь была короткой, — сказала она с извиняющейся улыбкой.
— Они всегда коротки, когда устаешь. Идем, пора в путь.
Катрин покачала головой. Как паломница, она должна была продолжать путь пешком, но слишком устала для этого. Она надеялась, что одна из трех серебряных монет Сары поможет ей нанять лодку.
— Я не думаю, что пойду сегодня, — солгала она. — У меня в этом городе есть дела.
— У Божьих странников дела только в месте их паломничества! Если ты хочешь прощения, то должна думать только о том месте, куда идешь! — в ужасе крикнул старик. — Но каждый имеет право поступать как пожелает. Мир тебе!
— И вам тоже.
Пилигрим вышел. Катрин подождала несколько минут на пороге убежища. Когда он исчез из вида, она вышла и отбросила свой посох, потому что, как ей напомнил старик, пилигримы не имели права пользоваться никаким транспортом, кроме собственных ног.
Затем она плотно завернулась в своей грубую накидку, потому что на город сеялся мелкий дождик, и стала спускаться к набережной.
Ей не составило особого труда найти лодку. На набережной, на куче сложенных рыбацких сетей, сидел человек, ел луковицу и смотрел на текущую мимо воду. Он был высок и молчалив и, казалось, не замечал дождя.
Когда Катрин спросила, не знает ли он лодочника, который отвез бы ее хотя бы до Шатонефа, он поднял тяжелые серые веки.
— Деньги есть?
Она кивнула, но человек не двигался.
— Покажи! Легко сказать, что у тебя есть деньги, понимаешь, но в наши времена найти деньги трудно. Земли загажены, торговля заброшена, а сам король, как Иов, сидит на своей навозной куче. Ныне плата вперед.