– Все бури земли обрушились на нас с тех пор, как у меня завелся этот проклятый булыжник! – сказал он Гарену. – Я счастлив освободиться от него, потому что он мне приносит несчастье. Все бедствия, какие только бывают у моряков, достались мне, в том числе и чума у Малабара. Как добрый христианин, я должен предупредить, что этот камень столь же вредоносен, сколь красив. Я держал его у себя, может быть, потому, что мне теперь все безразлично: я скоро умру. Но то, что вы за него заплатите, станет приданым для моей дочери…
Гарен заплатил и взял бриллиант. Он не был суеверен и абсолютно не боялся порчи – редкость для его времени. Он придавал значение только факту: красоте камня, украденного, как признался капитан-венецианец, со лба идола, стоявшего в глубине храма, затерянного в джунглях.
Катрин знала историю камня, но надела его без страха. Больше того, он ее зачаровывал, и только что, когда Сара прикрепила его у нее на лбу, она принялась мечтать о языческой статуе, которую бриллиант когда-то украшал.
– Вам пора идти в большой зал, – сказала графиня. – Монсеньор уже пришел, и принцессы тоже вот-вот будут. Я возвращаюсь к ним. Мужайтесь!
Действительно, где-то в глубине дворца запели трубы, возвещая о том, что вошел герцог Филипп.
– Пошли! – коротко сказал Гарен, предлагая ей руку.
Большой зал представлял собой такое ослепительное зрелище, что даже не были заметны покрывающие стены великолепные ярчайшие аррасские ковры, на которых были с удивительным искусством изображены двенадцать подвигов Геракла. Филипп привез эти ковры с собой из Бургундии. Сеньоры и дамы толпились на черно-белом мраморном полу, блестящем, как зеркало, и отражавшем их сверкающие силуэты.
Может быть, из-за того, что он прошел, резко рассекая эту разноцветную толпу, Катрин, войдя в зал, не увидела никого, кроме Филиппа. Он, как и она, был одет в черное: он поклялся носить траур над телом убитого отца в часовне Шанмоля.
Он стоял под балдахином, приподнятым над залом на несколько ступеней. Там были поставлены три кресла – для трех герцогов: Бургундский, естественно, занимал центральное, Английский – правое, Бретонский – левое. Вышивка блестящим шелком на высоких спинках воспроизводила гербы трех принцев, балдахин был сделан из золотой ткани. На фоне этого великолепия были особенно заметны худоба и мрачность Филиппа. Но роскошное колье из золота и рубинов, украшавшее его грудь, смягчало суровость костюма.
Когда Катрин вошла, все замолчали. В зале воцарилась тишина, такая глубокая, такая неожиданная, что музыканты в своей ложе над дверью отложили инструменты и перегнулись через перила посмотреть, что случилось. Озадаченная Катрин минутку поколебалась, но рука Гарена поддержала ее и повлекла за собой. И она пошла вперед, опустив глаза, чтобы не видеть прикованных к ней взглядов, мужских – удивленных и пламенных; не менее удивленных, но завистливых – женских. Все начали перешептываться, и это очень смущало Катрин.
Эрменгарда была права. В этот вечер красота Катрин была скандальной, потому что ни одна женщина не могла выдержать сравнения с ней. Катрин показалось, что она движется меж двух алчных и враждебных стен, которые не простят ей ни одного промаха. Стоит ей пошатнуться – и стены сомкнутся вокруг нее, чтобы раздавить, уничтожить. Она на мгновение закрыла глаза, почувствовав головокружение. Но раздался холодный, размеренный голос Гарена: