– Какое красивое название! – воскликнула Катрин. – Что оно означает?
Филипп притянул ее к себе и закрыл ей рот поцелуем.
– Это из античной истории. Я когда-нибудь расскажу тебе…
– А почему не сейчас?
– Угадай… – сказал он, смеясь.
Теперь в комнате раздавался только треск горевших поленьев, а Катрин и Филипп вновь забыли о внешнем мире.
Когда она сказала ему, что ждет ребенка, он на мгновение онемел от удивления, а потом выказал неуемную радость, благодаря ее за редкий подарок.
– Ты избавляешь меня от угрызений совести! – закричал он. – Мне было стыдно, что я позвал тебя сюда в тот самый вечер, когда моя мать… Но эта новая жизнь, о которой ты мне сказала, искупает мою вину. Ребенок… Ведь у нас будет сын, правда?
– Я сделаю все, что смогу, – ответила со смехом Катрин. – Ты счастлив?
– И ты еще спрашиваешь!
Он спрыгнул с кровати, взял с буфета два золотых кубка, наполнил их вином и протянул один Катрин.
– Это мальвазия! Выпьем за нашего ребенка!
Он поднял свой кубок, залпом выпил и снова лег, глядя, как Катрин пьет вино маленькими глотками.
– Ты похожа на кошку перед горшком сметаны, – сказал он, наклоняясь, чтобы слизнуть каплю вина с голой шеи Катрин. – А теперь скажи, чем я могу хоть немного отплатить тебе за эту радость?
Он снова прижал ее к своей груди. Катрин слышала, как бьется сердце любовника. Но ее собственное билось сильнее. Момент наступил… она и так ждала слишком долго. Она чуть было не забыла в восторгах этой ночи об отчаянии Одетты. Еще теснее прижавшись щекой к телу Филиппа, она прошептала:
– Я… я хочу кое-что у тебя попросить.
– Говори скорее… я заранее на все согласен.
Она приподнялась, положила ладонь на губы герцога, грустно покачав головой:
– Не обещай ничего так быстро! Тебе наверняка не понравится то, что я тебе сейчас скажу. Может быть, ты даже рассердишься…
Она ждала реакции на свои слова, и ее беспокойство только возросло, когда она увидела, что Филипп смеется.
– Нечего смеяться, уверяю тебя, – сказала Катрин, смутно волнуясь.
– Как раз наоборот, потому что я могу сам тебе сказать, о чем ты хочешь меня попросить! Спорим… на поцелуй, что я знаю, чего ты хочешь!
– Но этого не может быть!
– Может, говорю тебе! Достаточно просто хорошо тебя знать. У тебя всегда припрятана какая-нибудь «невозможная» милость, о которой ты хочешь меня попросить. Неужели ты думаешь, что я не знаю о твоей дружбе с этой дурочкой Одеттой де Шандивер? У меня хорошие осведомители, прекрасная моя госпожа.
– Так что же? – спросила Катрин, у которой вдруг перехватило дыхание. – Что герцог Бургундский может сделать с заговорщиками?
– Герцог Бургундский ничего с ними не сделает, чтобы не заставлять плакать мои любимые прекрасные глаза. Девушка, монах и торговец могут убираться прочь, пусть их повесят где-нибудь в другом месте. Их освободят… но я буду вынужден выслать их, я не могу иначе. Твоя Одетта должна будет покинуть Бургундию. Она поедет в Савойю, и ее там где-нибудь приютят. Монах вернется в свой монастырь в Мон-Бевре, и ему будет запрещено пересекать наши границы, а торговец вернется в Женеву. Ты довольна?
– О! – закричала Катрин, которую переполняла благодарность. Ее глаза блестели, как звезды. – О да!
– Тогда напоминаю тебе, что ты проиграла пари. Ты должна мне поцелуй, потому что я угадал. Так что плати теперь!
И Катрин заплатила с таким пылом и страстью, что Филипп был полностью удовлетворен.
В монастыре Сент-Этьенн уже давно отзвонили к заутрене, когда Катрин, сопровождаемая своими немыми телохранителями, вернулась домой. Ночь была темнее чернил, и холод сковывал лицо под меховым капюшоном, но радость, переполнявшая ее, хорошо грела. Она знала, что утром Одетту освободят из заключения и она сможет приютить ее у себя на сутки, чтобы передать затем страже, которая довезет ее до границы Бургундии. В изгнании не было ничего ужасного, потому что молодая женщина поклялась себе, что ее подруга и монах получат от нее все и не узнают нужды…