– Ах! – вскричала она. – Он…
Она не закончила. Слишком страшное слово застряло у нее в горле. Эрменгарда только утвердительно кивнула в ответ. Сара и солдаты, остановившиеся у крыльца, удрученно смотрели, как они рыдали, обняв друг друга. Судорожные рыдания молодой женщины разрывали им сердце. Сара, застывшая было в ужасе от происходящего, соскользнула с коня и поспешила к ним. Потом, обняв за плечи, она увела их в дом.
– Идемте… Не надо стоять здесь. Холодно и сыро на дворе…
Глубокая тишина царила в замке. Одетые в черное, слуги скользили как тени, боясь поднять голову. С тех пор как накануне маленький Филипп окончил свою земную жизнь, горе Эрменгарды наполнило замок унынием и страхом. Уже утром капеллан с трудом оторвал графиню от кроватки ребенка, чтобы приготовить все к похоронам… Эта бесконечная боль подруги вызывала у Катрин некий стыд. Молодая женщина, оглушенная этой новостью, оцепенела. Ей казалось, что она оказалась в толстом слое ваты, и собственная боль не доходила до ее сознания.
– Как это случилось? – спросила она бесцветным голосом, который сама не узнала.
Эрменгарда, которую Сара усадила в кресло, подняла на нее свои красные, опухшие от слез глаза.
– Лихорадка… – прошептала она. – В деревне крестьяне начали умирать, напившись воды из отравленного источника. Ребенок, возвращаясь с прогулки, захотел пить и попросил мельника дать ему воды… На другой день у него начался жар и бред. Вот тогда я и отправила к вам гонца. Местный лекарь делал все, что мог… а я даже не смогла повесить мельника… – добавила Эрменгарда с таким диким выражением лица, что Катрин вздрогнула… – Он умер со всей своей семьей этим же вечером от дурной воды… Простите ли вы меня когда-нибудь?.. Вы доверили его мне… а он умер… умер… мой маленький Филипп, такой красивый…
Графиня обхватила свою голову дрожащими руками и начала рыдать в таком отчаянии, что Катрин обняла старую даму за плечи.
– Эрменгарда!.. Умоляю вас, перестаньте мучить себя! Вам не в чем себя упрекнуть!.. Вы были для него лучшей матерью, гораздо лучшей, чем я! Да-да, лучше меня!..
Слезы снова выступили у нее на глазах. Она тоже зарыдала, когда в комнату на цыпочках вошел капеллан и доложил, что все готово, что ребенок лежит в часовне. Старая графиня подскочила как на пружинах и схватила за руку Катрин.
– Идем!.. – сказала она. – Идем к нему…
Вместе с Катрин и Сарой она большими шагами пересекла гостиную и поднялась по винтовой лестнице. Затем они прошли по широкой и короткой галерее со сводчатым потолком и витражами, на которых был изображен герб Шатовиллена. В глубине галереи находилась сводчатая дверь, ведущая в часовню. Вид ее заставил Катрин вскрикнуть. Храм был небольшой: сводчатый неф покоился на мощных романских колоннах из серого камня. В центре находился помост, обтянутый черным бархатом с золотом. На нем покоился мальчик в парадном костюмчике из синего бархата. У ног его было изображение герба его матери и геральдики герцога Бургундии, перечеркнутой красной полосой[8]. Четыре воина в блестящих латах стояли по углам смертного ложа, застыв как статуи. Целый лес желтых восковых свечей придавал маленькой часовне торжественный вид. Старые стены были задрапированы полотнищами черного бархата и знаменами.
Вся эта пышность поразила Катрин, и она обернулась к своей подруге. Эрменгарда вдруг покраснела и гордо вскинула голову.
– В этот скорбный час главное – это королевская кровь! – проговорила она хрипло.
Ничего больше не сказав, Катрин подошла к ложу ребенка и опустилась на колени. Она едва решалась поднять глаза на маленького покойника, обнаружив вдруг его поразительное сходство с отцом. Она не видела его уже два года и с трудом узнавала. Он казался таким большим, застыв в вечной неподвижности, с руками, сложенными на груди! Гордые черты и белокурые, коротко подстриженные волосы были такими же, как и у Филиппа. Это был его сын, и к горю Катрин прибавилось какое-то чувство ревности. Ей казалось, что маленький Филипп нарочно отвернулся от матери, оторвался от нее… Страшные сожаления разрывали сердце… Какое безумие было оставить его одного, лишить его материнской ласки! И вот теперь смерть навеки унесла его. Она горько упрекала себя за свое равнодушие к сыну. Родственная связь разорвалась, причиняя ей ужасную боль. Ей хотелось взять на руки это маленькое тельце, согреть его своим теплом. Она сейчас отдала бы жизнь, лишь бы маленький Филипп открыл глаза и улыбнулся ей. Но он улыбнулся в последний раз Эрменгарде, а не ей…