– Простите, благородная госпожа, я не имею права верить на слово! Мой долг – бдительно охранять замок и…
– Я знаю! Иди досыпай!
Она двинулась через мост, за ней следовала Сара. Доски заскрипели под копытами Морган и Рюсто, но приток Луары был совсем нешироким, и вскоре кони с радостью ступили на твердую землю. Из груди Катрин вырвался огромный вздох облегчения.
– Быстрее! – сказала она, пустив кобылу рысью. – Нам надо спешить!
Они быстро миновали насыпь между двумя рукавами реки и поскакали к парому, на котором только и можно было добраться до порта Монжан. Перевозчик жил в дровяной избе, стаявшей на высоком берегу, заросшем высокой травой. Катрин перекрестилась, увидев, что плоский плот стоит у этого берега реки. Войти в хижину и разбудить добродушного паромщика было делом одной минуты.
– Скорей! – сказала Катрин. – Перевезешь меня со служанкой и наших лошадей. Мне нужно как можно быстрее увидеть сенешаля Монжана Мартена Берло.
– Но, госпожа… в этот час замок закрыт. Вам не удастся войти в Монжан.
Едва он произнес эти слова, как зазвонил колокол в церкви Шантосе. Погребальные звуки заупокойной мессы зловещим эхом отдавались во влажном воздухе ночи. Через мгновение из-за глади черной воды ответил собрату колокол Монжана – пронзительный и звонкий. Нервы Катрин, натянутые до предела, не выдержали. Она с трудом сдержала крик ужаса. Это означало, что уже пять часов утра: в замке Жиля де Реца вскоре все проснутся, и их бегство будет обнаружено. А они все еще не перебрались через Луару, и их в любой момент могут схватить. Здесь они по-прежнему находились во владениях своего палача. Перед глазами Катрин вспыхнуло угрожающее пламя костра.
– Уже пять часов, – сказала она. – И в Шантосе и в Монжане добрые люди отправляются к мессе. Перевези нас, друг. Сегодня утром все ворота открываются рано. Ведь это день поминовения мертвых. Вот, возьми…
Порывшись в кармане, она вытащила золотую монету, сверкнувшую в дымном свете масляной лампы, стоявшей на столе.
– Возьми, – повторила она, вкладывая золотой в мозолистую ладонь. – Это тебе за труды. Только не мешкай, Богом молю!
Паромщик, конечно, знал о существовании золотых монет, но впервые ему удалось увидеть ее так близко. На подобное вознаграждение он не рассчитывал, а потому без лишних разговоров завернулся в накидку из овчины без рукавов и стал спускаться к реке.
– Лошади ваши не испугаются?
– Не беспокойся за них… Поехали быстрее! – ответила Катрин, не сводя глаз со сторожевой башни замка.
Через несколько секунд перевозчик оттолкнул паром от берега, а Катрин, намотав на руку поводья обеих лошадей, смотрела, как постепенно растет черная полоса между плотом и берегом. Река в этом месте была широка и полноводна, но волна была небольшая, и паромщик уверенно орудовал своим длинным шестом. Сара, державшаяся из последних сил, теперь свернулась комочком у ног лошадей.
Это был предрассветный час, и туман еще более сгустился, став почти непроницаемым. В первое мгновение Катрин показалось, что паромщик собьется с верного пути, однако за долгие годы он изучил реку как свои пять пальцев. Время текло невыносимо медленно для обеих женщин, и они вздохнули с облегчением, только увидев, как выступили из тумана силуэты кораблей, мачты со свернутыми парусами, остроконечные марсели и приземистая башня церкви. Доступ к порту охранял небольшой замок с зубчатыми стенами. Уже стали видны изогнутые крыши Монжана, и где-то пропел петух. Потом они услышали плеск воды, бьющейся о каменный парапет. Из темноты показалась лестница и огромное проржавевшее кольцо, за которое привязывали плот.
– Приехали, – сказал паромщик.
Час спустя в покоях сенешаля Монжана Катрин и Готье держали совет, сидя за накрытым столом. Сара, измученная лишениями и страхами последних дней, устроилась на скамье у камина и провалилась в тяжелый сон. Иногда о ее присутствии напоминал легкий храп. Гостям подали холодное мясо, хлеб и сыр. В светлых глазах Готье застыло тревожно-радостное выражение. Он неотрывно смотрел на Катрин. На лице молодой женщины лежала тень безмерной усталости: под глазами синели круги, в углах рта собрались морщины, бледное лицо казалось восково-прозрачным в неверном свете свечей. За окном начинало светлеть, и небо на востоке стало грязно-серым. Сенешаль Мартен Берло, поставив ногу на табурет, молча слушал своих гостей. Маленького роста, круглый и румяный, он больше походил на зажиточного горожанина, чем на рыцаря. Лицо было добродушным и на первый взгляд глуповатым. Самым заметным на нем был нос – столь обильно покрытый прыщами, что казался вдвое больше, чем на самом деле. Однако глаза у сенешаля были живые и хитрые.