Она состарится, как эта женщина, что беззвучно плачет возле нее, она посвятит себя целиком сыну, который в один прекрасный день оставит дом, и тогда она будет спокойно ждать конца, в котором обретет утешение.
Внезапно душа ее наполнилась безграничной жалостью к этой старухе, которая медленно поднималась на Голгофу к такому далекому еще кресту. Она потеряла мужа совсем молодой, ей пришлось пережить ужасную гибель Мишеля, нежного, доброго сына, своего первенца и любимца. А теперь на нее обрушилось это великое несчастье! Каждая морщина на ее усталом лице говорила о пережитых страданиях. Неужели сердце женщины может вынести столько мук и не разбиться? И нет пределов ее терпению и мужеству?
Она осторожно приблизилась к Изабелле и робко положила руку ей на плечо. Тусклые глаза, покрасневшие от слез, поднялись к ней, в них читалась мольба. Катрин сглотнула слюну, кашлянула, чтобы прочистить внезапно засвербившее горло, и произнесла еле слышно:
– У вас остается Мишель… и я, если вы того захотите. Я не умею об этом говорить… и я знаю, что вы меня никогда не любили. Но я… готова отдать вам всю нежность, всю любовь, которую я уже не смогу дарить ему…
Она переоценила свои силы. Горе вдруг подкосило ее, она упала на колени перед старухой, спрятав голову на ее груди… вцепившись руками в черное платье. Но Изабелла де Монсальви уже склонилась к ней, крепко прижимая к себе.
Катрин почувствовала, как на лицо ей капают быстрые горячие слезы.
– Доченька! – выдохнула Изабелла. – Доченька моя!
Они долго держали друг друга в объятиях, сроднившись в беде, и сблизить их больше не смогла бы никакая радость. Что значили гордость и слава перед этими муками? И каким далеким казалось теперь презрение Изабеллы к дочери жалкого торговца Гоше Легуа! Скорбь матери и жены сливались в одну боль, и под потоком их общих слез рушились все барьеры, а в душах рождалась любовь.
Далеко в лесу снова раздался вой волчицы. Изабелла крепче прижала к себе Катрин, которая начала дрожать.
– Волки! – тоскливо выдохнула молодая женщина. – Неужели только волкам дозволено любить в этом мире?
ГЛАВА X. Пустая дорога
Шотландцы Хью Кеннеди и солдаты гарнизона стояли двумя рядами по краям дороги, ведущей из замка в деревню. Легкий ветерок теребил клетчатые пледы иноземцев и перья на их беретах. Солнце, сиявшее в ослепительно голубом небе, золотило панцири и наконечники копий. Все это напоминало бы праздник, но напряженные лица солдат были угрюмы, а внизу, в часовне, вырубленной в гранитной скале, раздавался погребальный звон колоколов.
Выйдя на порог замка под руку с матерью Арно, Катрин гордо выпрямилась. В эти последние мгновенья, когда ей предстояло увидеть Арно, она хотела быть мужественной. Он должен был гордиться ею, недаром, покидая этот мир, он взвалил такую страшную тяжесть на ее слабые плечи. Она сжала зубы, чтобы не дрожал подбородок. Измученная, на пределе сил, Изабелла споткнулась, но молодая женщина поддержала ее твердой рукой.
– Крепитесь, матушка! – сказала она еле слышно. – Ради него!
Старая дама, сделав над собой героическое усилие, расправила плечи и подняла голову. Две фигуры в черном двинулись вперед по залитой солнцем дороге, над которой щебетали птицы, безразличные к трагедии, что должна была свершиться.
За женщинами следовали Кеннеди с обнаженным клеймором в руках и старый Жан де Кабан, опиравшийся на трость и с трудом переставлявший больные ноги. Замыкали процессию Сара и Готье. Они шли с каменными лицами, безмолвно, так что между зловещими ударами колокола можно было расслышать биение их сердец. Только Фортюна не было с ними. Бедный малый, не в силах перенести свалившегося несчастья, отказался идти на мессу и заперся в кордегардии, чтобы в одиночестве оплакать своего господина.
Уже подходя к церкви, Катрин заметила серую толпу крестьян. Они боязливо жались друг к другу, не решаясь переступить порог Божьей обители, оскверненной прокаженным. По окончании мессы надо будет воскурить благовония, окропить церковь святой водой, дабы изгнать из нее нечистый дух. Все они, мужчины и женщины, старики и дети, стояли на коленях в пыли, преклонив голову, и пели глухими голосами погребальный псалом, а колокол часовни звонил не переставая, словно бы сопровождая пение зловещим аккомпанементом.