– Помоги мне раздеться, – скомандовал он, сев на скамейку и протянув ей сапог.
Катрин заколебалась, но ненадолго: она больше не могла сопротивляться. Да и к чему? Чтобы получить удар кинжалом от разгневанного шевалье? Ясно, он показывал свое превосходство, чтобы унизить ее. Вздохнув, она встала на колени.
Пока Катрин раздевала его, Жиль схватил со стола кувшин и пил вино огромными глотками. Опустошив кувшин, он отбросил его и взял другой, продолжая пить в таком же темпе. Затем схватил третий. Испуганная Катрин видела, как раздувается и краснеет его лицо, а глаза выпучиваются, словно вино текло ему прямо под кожу.
Оставшись совершенно голым, Жиль схватил со скамейки черный бархатный халат, надел его, подпоясался, затем нехорошо посмотрел на Катрин, подошел к столику, где стояли различные флаконы, и приказал:
– Теперь раздевайся сама!
Молодая женщина покраснела, пальцы сжались в кулаки. Гневный огонь блеснул в глазах, рот сложился в твердую складку:
– Нет!
Она ожидала взрыва гнева. Но ничего не произошло. Жиль де Рец вздохнул и спокойно пошел в угол комнаты, взял со скамейки охотничью плетку.
– Хорошо, – сказал он. – Я сделаю это сам с помощью… плетки. – И изо всей силы ударил. Длинный, гибкий хлыст просвистел над ухом, с дьявольской ловкостью обвился вокруг болтавшегося длинного рукава и сорвал его. Боль обожгла руку Катрин, с трудом сдержавшей крик. Она поняла, что вынуждена сдаться, подчиниться, иначе эта скотина забьет ее до беспамятства.
– Прекратите, – сказала она глухим голосом. – Я подчиняюсь.
В следующий момент шелковая далматика[43] и тонкая рубашка упали к ее ногам.
Когда пришло утро, глаза Катрин были сухими. Переполненная страхами и переживаниями, она была в состоянии крайнего упадка сил. Об этой ночи, проведенной в объятиях сира де Реца, она сохранит ужасные, неизгладимые воспоминания…
Он был ненормальным, других объяснений нет. Это был маньяк, настоящий маньяк в своей безудержной похоти! Часами несчастная испытывала на себе отвратительные фантазии, навязываемые Жилю его ущербным умом и убывающей мужской силой. Ее разбитое, исцарапанное, оскорбленное тело не давало ей заснуть. Кровь текла из плеча, укушенного этим садистом. Всю кошмарную ночь он пил, доходил до бреда, и Катрин не единожды думала, что пришел ее последний час, но Жиль удовлетворялся побоями и площадной руганью. Прикинув количество вина, выпитого ее палачом, Катрин надеялась, что он уснет, но с приходом зари, отмеченным звуками рожков, оповещавших об открытии городских ворот, Жиль еще не сомкнул глаз. Он отбросил одеяло, встал к окну и подставил свое голое тело утренней свежести. Потом оделся и, не взглянув на молодую женщину, неподвижно лежавшую на кровати, вышел. Он отправился на охоту, как делал это ежедневно. Прикрыв занавески и пытаясь поудобнее устроиться, Катрин услышала призыв трубы, лай нетерпеливых собак, а потом грохот опускаемого моста.
За окном начинался весенний день, обещавший солнце и хорошую погоду, но сквозь стены главной башни, шероховатые и серые, сквозь узкие и маленькие окна со свинцовыми переплетами, в которые были забраны маленькие стекла, он проникал с трудом. Огонь в камине погас, гасли и свечи.
Плечо Катрин ныло. Несмотря на усталость, она поднялась взять кувшин с водой, стоявший поодаль. Едва она опустила ноги на пол, комната закружилась, глаза застлало пеленой. Она вскрикнула и, обессиленная, упала на кровать. Ужасная слабость растекалась по ее телу; она почувствовала свою ничтожность. Стало прохладно, и Катрин прикрыла измученное тело. А может быть, позвать служанок?
В этот момент дверь начала медленно открываться, и в нее сперва просунулось бородатое лицо, а затем и все огромное тело Ла Тремуя. Не переступая порога, толстый камергер окинул комнату взглядом и, убедившись в отсутствии Жиля, закрыл за собой дверь и потихоньку, на цыпочках приблизился к кровати.
В оцепенении, широко раскрытыми глазами Катрин смотрела на него. На камергере был халат зеленого шелка, обильно украшенный золотом, и ночной колпак, прикрывавший лысоватую голову. Такой костюм вызвал беспокойство у Катрин: не намеревается ли он немедленно занять место, покинутое Жилем? Готовая зарычать, Катрин захватила зубами простыню. Однако Ла Тремуй, широко улыбаясь, наклонился к ней, видя, что она не спит.
– Я слышал, как мой кузен уехал, и решил заглянуть на минутку, милая козочка. Всю ночь я не спал, вспоминая тебя. К счастью, эта проклятая ночь кончилась, и теперь ты моя.