— Так что, Катрин, вы вдоволь намолились? Когда же наконец вы покажете себя рассудительной и согласитесь отправиться дальше верхом? Неужели вы так уж хотите тянуть лямку вместе с этим стадом, когда мы могли бы ехать гораздо быстрее?
Катрин сжала губы и, снимая плащ, косо взглянула на подругу.
— Не возвращайтесь к этому вопросу, Эрменгарда. Я же вам уже объяснила причины. Дорога опасная, нужно идти со всеми вместе, чтобы не угодить в руки к бандитам.
Пожилая дама потянулась, громко зевнула и со вздохом сказала:
— А я продолжаю считать, что хорошие быстрые лошади стоят больше, чем стертые ноги. Впрочем, предсказываю, что, если мы будем продолжать в том же духе, вы скоро сойдете с ума и я тоже.
В глубине души Катрин вполне соглашалась с доводами Эрменгарды, но не хотела уступать. Она была убеждена, что, если она до конца не продолжит путь вместе с паломниками, к которым ей выпало прибиться, Бог накажет ее и не позволит воссоединиться с Арно. Но графиня де Шатовилен с давних пор умела читать на красивом лице своей молодой подруги. Она прошептала:
— Ну, будет, Катрин, воздайте же и Богу справедливость, согласитесь наконец, что и у него душа возвышенная, перестаньте принимать его за гнусного и мелочного типа, который только и знает, что торгуется с вами. Где же, по-вашему, его милосердие?
— Я его чту превыше всего, Эрменгарда, номы все-таки пойдем вместе с паломниками…
Она проговорила это тоном, не допускающим возражений. И Эрменгарда смирилась. Разочарованный вздох был единственным ее ответом.
Шествие, видимо, подействовало, так как дождь полил как из ведра. Случилось это на следующий день на рассвете, когда паломники пустились в путь из Конка, распевая религиозные гимны. Катрин шла между Жоссом Ролларом и Коленом Дезепенеттом. Она твердо ступала еще больными ногами, не оглядываясь назад, на Эрменгарду. Графине удалось. Бог знает как, достать во время их остановки двух новых лошадей, на одной из которых ехала ее камеристка, а другая лошадь шла рысью без седока, и ее держал на поводу сержант Беро. Катрин прекрасно знала, что лошадь предназначалась для нее, но не хотела об этом думать.
Дорога шла в гору и вилась по склону долины Ло в направлении к Фижаку. Дождь серой пеленой заволок пейзаж, погасил нежно-розовые тона вереска, который уже зацветал, промочил грубую одежду паломников. Он то моросил, то обрушивался ливнем, и тогда порыв ветра с силой бросал его потоки в лица путникам. Окрестности приняли неясные очертания, мир стал грустным, и у Катрин создалось впечатление, что эта грусть давила ей на сердце. Во главе их колонны шагал Жербер, согнув спину, втянув голову в плечи и не оборачиваясь.
Когда они дошли до вершины склона, в хвосте колонны раздались крики:
— Остановитесь!.. Ради Бога, остановитесь!
На сей раз Жербер обернулся, и все остальные тоже. Путаясь в рясах, задыхаясь, размахивая руками и крича, догоняли колонну монахи.
— Что такое? прошептал Колен с недовольным видом. — Забыли мы что-нибудь, или эти монахи хотят присоединиться к нам?
— Ну, это вряд ли, — ответил Жосе Роллар. Он смотрел на приближающихся монахов, нахмурив брови. — У них с собой ничего нет, даже их неизменных посохов.
— Тогда они, видимо, хотят попросить нас помолиться за них у святой могилы Апостола! — сказал елейным голосом Колен.
Роллар строго взглянул на него, явно осуждая неуместную иронию. Впрочем, Жербер Боа быстрым и широким шагом уже спускался навстречу монахам. Монахи догнали паломников и завопили так, что им вторило эхо в горах.
— Нас обокрали? Из плаща Сент-Фуа украли пять больших рубинов!..
Ропот негодования встретил эту новость, но Жербер сразу же занял позицию нападающего:
— Это гнусное злодейство, неужели вы догнали нас, чтобы сообщить об этом? Надеюсь, вы не предполагаете, что кто-нибудь из нас — вор? Вы же святые люди, а мы — скитальцы Божьи!
Тот из монахов, что был выше ростом, со смущенным видом вытер широкое раскрасневшееся лицо, по которому текли тоненькие струйки, и развел руками:
— Заблудшие по дьявольскому наущению овцы иногда воруют. А паломники — тоже живые люди. Есть примеры…
— Мы же не единственные паломники в Конке. Вчера… Воровство могло произойти когда угодно. Восхищаюсь вашим христианским милосердием! Вы набрасываетесь прежде всего на бедных паломников, не думая обо всей той бродячей сволочи и фиглярах, которые кривлялись и толкались у вашей церкви позавчерашним вечером.