— Случай? Вы думаете, я забыла привычки герцога Филиппа? Вы же его тайный и любимый посланец… и вовсе не какое-нибудь очередное доверенное лицо. Что же вы приехали сообщить графине?
— Ничего!
— Ничего?
У Ван Эйка появилась улыбка забавляющегося человека, и он продолжил:.
— Да нет же, ничего, прекрасный друг! Я ничего не должен ей передать.
— У вас, возможно, есть для меня что-то… а?
— Может быть. Но я вам этого не скажу.
— Почему?
— Потому что час еще не настал. Так как тонкие брови молодой женщины нахмурились, художник подошел и взял ее за руки.
— Катрин! Я всегда был вашим другом… и страстно желал бы быть для вас чем-то большим. Клянусь вам честью дворянина, что я всегда остаюсь вашим и ни за что на свете не хотел бы причинить вам зла. Можете ли вы мне довериться?
— Довериться? Все это так странно, так смущает! Как могли узнать… в Бургундии, что я еду вместе с графиней Эрменгардой? Разве что астролог герцога прочел это по звездам?
На сей раз художник рассмеялся.
— Вы в это не верите, и вы правы! Это графиня Эрменгарда дала об этом знать! Один посланный ею человек…
— Она! Она осмелилась?.. И еще говорит, что она моя подруга?
— Она и есть ваша подруга, Катрин, но она подруга только ваша, а не того человека, имя которого вы носите. Видите ли, она искренне считает, что вы не на верном пути, что вы никогда не сможете найти счастья с Арно де Монсальви. И кажется, признайтесь же, жизнь все время только и делает, что подтверждает ее слова…
— Не ее дело судить об этом! Есть то, чего Эрменгарда никогда не сможет понять: это любовь, моя любовь к мужу! Я прекрасно знаю, что при дворе герцога Филиппа словом «любовь» украшают самые разные чувства. Но моя любовь ничего общего с этим не имеет. Мы с Арно — одно существо, одна плоть. Я мучаюсь его болями, и, если меня разрежут на куски, каждый из этих кусков будет утверждать, что я люблю Арно! Но ни Эрменгарда, ни герцог не могут понять такого рода чувства.
— Вы думаете? Графиня Эрменгарда — возможно. Она наделена только материнскими чувствами и любит вас как собственную дочь. И на самом деле вас сейчас возмущает то, что она питает к герцогу Филиппу подобное чувство. Она никогда не боялась ни критиковать его, ни говорить самую дурную правду, но она любит его как мать, и ее сердце разрывается оттого, что теперь она изгнана и что ее сын взялся за оружие против Филиппа. И вот она думает, что сделает ему приятное, если сообщит о вас. Это же один из способов — мог подвернуться и другой! — доказать, что она всегда хранит к нему нежные чувства!.. А что касается его…
Подступивший гнев заставил Катрин гордо выпрямиться. Высоко подняв голову, она отрезала:
— Кто это позволяет вам думать, что у меня есть хоть малейшее желание слышать о нем?
Ван Эйк не обратил внимания на этот выпад. Он отвел глаза, отошел от нее на несколько шагов и глухо сказал:
— Ваше бегство надорвало ему душу, Катрин… и я знаю, что сердце его до сих пор истекает кровью! Нет, не говорите ничего, потому что мне нечего вам добавить. Забудьте все, что вас мучает, и думайте только об одном: я только друг ваш и только в этом качестве последую за вами завтра. Не усматривайте в этом ничего более! Желаю вам доброй ночи, прекрасная Катрин!
И, прежде чем она попыталась задержать его, он открыл дверь и скрылся.
ГЛАВА IV. Ронсенваль
Начиная от полуразрушенных укреплений Сен-Жан-Пье-де-Пор, древняя римская дорога взбиралась вверх — и так восемь добрых миль — до перевала Бентарте. Дорога оказалась узкой, трудной. Древние каменные плиты были покрыты тоненькой корочкой льда. Катрин и ее спутники по совету земского судьи Сен-Жана предпочли пойти по верхней дороге, а не по той, что шла через Валь Карлос. Знатный господин тех мест разбойник Вивьен д'Эгремон захватил дорогу через долину и действовал там вместе со своими дикими бандами басков и наваррцев. Конечно, солдаты-бургундцы, сопровождавшие графиню де Шатовилен, соединившись с охраной Яна Ван Эйка, были могучими людьми, хорошо вооруженными и могли обеспечить безопасность отряда. Но необузданная грубость и первобытная дикость людей Вивьена д Эгремона заставляли быть осмотрительными. Лучше было тихо и осторожно пройти по верхней дороге.
По мере того как они забирались все выше в горы, холод становился резче. По отрогам Пиренеев постоянно дул злой ветер, то прогоняя туман, то скрывая длинными ледяными лоскутами все вокруг них, иногда даже самые близкие скалы. С того момента, как они выехали на рассвете, никто и не думал разговаривать. Нужно было внимательно смотреть под ноги: они спешились и вели лошадей под уздцы, постоянно опасаясь свалиться. И длинная молчаливая вереница, вытянувшаяся по склону горы в неверном сером освещении, была похожа на шествие призраков. Даже покрывшееся сыростью оружие потускнело. Катрин слышала, как бурчала и бранилась Эрменгарда: она с трудом шла вперед, и с обеих сторон ее поддерживали Жилетта де Вошель и Марго-Раскрывашка.