— Тогда постараюсь повидаться с архиепископом… Вы же мне сказали, что именно он вас привез сюда?
— Вот именно, монсеньор Алонсо — человек справедливый и добрый, но между ним и доном Мартином дикая ненависть. Ему будет достаточно испросить милости в отношении вашего друга, как алькальд тут же ему откажет. Поймите, у одного в руках военная сила, у другого — только монахи. Дон Мартин это прекрасно знает… и злоупотребляет этим. Ну, так посмотрим… Для начала пейте вино. Вам это нужно.
Мягкость его тона поразила Катрин. Она подняла глаза.
Ее взгляд встретился со взглядом этого спокойного человека, который предлагал ей вина. Незнакомый человек! Не ведь он вел себя как друг. И инстинктивно она стала доискиваться причины. Что, симпатия с первого взгляда? Да, конечно, но еще и восхищение, которое она отныне привыкла читать в глазах мужчин. Она знала свою власть, и, видимо, этот тоже не избежал того, чтобы угодить под действие ее чар.
Машинально Катрин смочила губы в оловянной чарке.
Терпкое, крепкое вино согрело ее и подкрепило. Она осушила чарку до последней капли и вернула ее Гансу.
— Вот так, это сделано… Ну, так что же, посмотрим? Она проследовала за хозяином дома в низкий зал без света и огня, в нем рядами лежали матрасы с одеялами. Маленькое оконце с двумя толстыми перекладинами крест-накрест выходило на площадь. В комнате стоял сильный запах мужского пота и пыли.
— Здесь спят рабочие, которых я привез с собой, — объяснил Ганс. — Но сейчас они все там, на площади… Вот, смотрите в окно.
Снаружи с новой силой возобновились крики и смех.
Катрин наклонилась. То, что она увидела, поразило ее. При помощи мощного ворота, установленного на башнях собора для подъема камней, тяжелая клетка оказалась вздернутой вдоль стены церкви и теперь висела, качаясь, на высоте четвертого этажа. Толпа собралась под ней, и люди еще пытались добросить до узника все, что попадалось им под руку… Взгляд Катрин повернулся, встретился с глазами Ганса, который следил за ней.
— Зачем его туда подвесили?
— Чтобы развлечь толпу. Так до момента казни толпа может развлекаться, наблюдая за страданиями узника. Ведь, само собой разумеется, ему не дадут ни пить, ни есть…
— А когда?..
— Казнь? Через восемь дней.
Катрин вскрикнула от ужаса, а глаза наполнились слезами.
— Через восемь дней? Но он же умрет раньше…
— Нет, — скрипучим голосом произнес за ними Жосс. — Черный человек сказал, что у бандита медвежья сила и что ее вполне хватит на эти дни до казни.
— А какую ему назначат казнь? — спросила Катрин с пересохшим горлом.
— Зачем ей заранее говорить? — упрекнул Жосса Ганс. — Хватит с избытком и того, чтобы она это узнала в день казни.
— Мадам Катрин умеет смотреть на вещи прямо, приятель, — сухо ответил Жосс. — Не воображай, что она позволит тебе от нее что-то скрывать!
Потом, обернувшись к молодой женщине, он сказал:
— Через восемь дней с него заживо сдерут кожу, а кожа этого невероятно огромного человека пойдет на создание статуи Христа. А его останки бросят в костер.
От ужаса у Катрин встали дыбом волосы на голове. Она вынуждена была опереться о стену, прижимая руку к животу, так как почувствовала позывы к рвоте. Увидев, как она позеленела, Ганс хотел ее поддержать, но она оттолкнула его.
— Нет. Оставьте, это сейчас пройдет…
— Надо же тебе было ей говорить, — пробурчал немец.
— Он прав. Жосс меня знает…
Она рухнула на один из матрасов и обхватила голову руками. Катрин жила в безжалостное время, ужасы войны, которые она постоянно видела вокруг себя, стали ей слишком привычны, чтобы она легко могла из-за чего-то потерять голову, но то, что ей пришлось услышать, превосходило всякое воображение.
— Что, эти люди безумцы? Или я сошла с ума? Можно ли представить такое варварство?
— У Мавра в Гранаде можно увидеть и похуже вещи, — печально произнес Жосс. — Но, надо признать, в этой стране люди любят кровь больше, чем в других местах…
Катрин его даже не слышала. Она повторяла, словно стараясь получше вникнуть в смысл слов: «для статуи Христа»? Разве можно допустить такую неслыханную вещь, такое богохульство?
— В соборе уже есть статуи такого рода, — спокойно произнес смотритель строительных работ. — Но теперь надо отсюда уйти! Здесь не стоит оставаться. Здесь холодно, и мои люди вот-вот вернутся…
Он мягко взял ее за руку, прошел с нею по внутреннему двору, они дошли до большой кухни, находившейся с другой стороны и занимавшей всю ширину дома. Там горел огонь под черным от копоти котлом, и от него шел вполне приятный запах. Старая служанка, сидя на табуретке, стоявшей у бочки, беспробудно спала, положив руки на колени и открыв рот. Кивнув головой, Ганс показал на нее, усаживая Катрин на скамье.