— Пить хочется!..
Сердце Катрин сжалось от тревожного чувства. Может быть, он был уже настолько слаб, что слова до него не доходили, что он больше не мог их понять? У нее вырвался отчаянный порыв:
— Готье! Умоляю тебя! Ответь мне! Посмотри на меня! Я же Катрин де Монсальви!
— Подождите минуту, — прошептал Ганс, принуждая ее выпрямиться. — Дайте ему сначала попить. Потом посмотрим.
Быстро он привязал тонкое горлышко кувшина к длинному деревянному шесту, который валялся на строительной площадке, и опустил сосуд к клетке, продел его сквозь планки и приблизил к рукам узника, а тот, все еще глядя в небо, видно, ничего и не заметил.
— Смотри, дружок, — сказал Ганс. — Пей!
Но вот прикосновение запотевшего глиняного кувшина, казалось, вызвало у узника настоящее потрясение. Он схватил его с глухим рычанием и принялся жадно пить большими глотками, словно зверь на водопое. Кувшин был опустошен до последней капли. Когда там больше ничего не осталось, Готье отбросил его и, видимо, опять впал в оцепенение. Со сжавшимся сердцем Катрин прошептала:
— Он меня не узнает. Наверное, он даже едва слышит.
— Это, конечно, лихорадка, — ответил Ганс. — Он ранен в голову. Попробуем теперь дать ему что-нибудь поесть.
Еда возымела то же действие, что и свежая вода, но узник оставался так же глух к зовам и мольбам Катрин. Он поднял к ней глаза, смотрел на нее, словно она была прозрачной, потом отворачивался. С его губ сорвалось нечто вроде монотонной и медленной песни, неопределенной и бессознательной мелодии, которая вконец ужаснула Катрин.
— Бог мой!.. Он сошел с ума, что ли?
— Не думаю, — сказал Ганс подбадривающим тоном, — но я вам сказал уже: видно, он в бреду. Пойдемте, мадам Катрин, сейчас мы ничего не можем больше для него сделать. Вернемся домой. Завтра днем я устрою так, чтобы смазать ворот, и он больше не скрипнет. А следующей ночью, может быть, нам удастся его оттуда вытащить.
— Но удастся ли нам устроить так, чтобы он вышел из города? Ворота здесь, видно, крепкие и хорошо охраняются.
— Всему свое время. На этот счет у меня тоже имеется одно соображение…
— При помощи хорошей веревки, — сказал Жосс, который не произнес ни словечка с тех пор, как они вошли в церковь, — всегда можно улизнуть через крепостные стены.
— Да… на крайний случай. Но у меня, может быть, и получше найдется мысль. Смотритель и мастер на строительных работах узнает много полезного, даже просто пользуясь собственными глазами. Теперь нам пора спуститься.
Посмотрев напоследок на человека в клетке, Катрин дала увести себя. В темном нефе, в церкви, монахи продолжали свои молитвы, даже не заподозрив, что мимо них проходили три человека. Дверь закрылась без шума. Катрин и двое мужчин оказались на улице.
Когда они добрались до дома строителей, Ганс дал несколько советов своим гостям:
— Для всех здешних вы будете моими двоюродными братом и сестрой, отправившимися в паломничество к Иакову Компостелскому, но все же не заводите разговоров с моими рабочими. Некоторые из них — из моей страны и удивятся, что вы не знаете нашего языка. А так ходите где хотите.
— Спасибо, — ответила Катрин, — но у меня нет на эти никакого желания. Один вид этой гнусной клетки делает меня больной. Я останусь дома.
— А я нет! — сказал Жосс. — Когда нужно подготовить побег, лучше пошире открыть глаза и уши.
Следующий день был ужасен для Катрин. Закрывшись в доме у Ганса, она пыталась не смотреть на улицу, чтобы не видеть дождя, начавшегося с утра, и не слышать раздававшихся то и дело криков ненависти и проклятий, о назначении которых ей не приходилось гадать. Она просидела одна в течение всего дня, и единственной ее собеседницей была старая Уррака, а это никак не поддерживало ее. С впалых губ старухи слетали слова, которых Катрин не могла понять. Уррака ходила по кухне, разговаривая сама с собой, как это часто случается с теми, кто не слышит. Во время обеда она дала Катрин полную миску супа, несколько подгорелых сухарей и кувшинчик прозрачной воды, потом возвратилась к своей бочке, села там и принялась изучать молодую женщину с таким вниманием, что вскоре это вывело Катрин из себя. В конце концов ей пришлось сесть спиной к старухе, а потом и вовсе уйти под навес во внутреннем дворе и там дожидаться возвращения мужчин. Жосс ушел одновременно с Гансом. Он решил, как сам сказал, обойти город и исследовать местность.
Когда Жосс вернулся, лицо его было мрачным. На тревожный вопрос Катрин он ответил не сразу.