— А ты видела этого человека? — спросила Катрин.
— Один раз! Он красивый, мужественный, высокомерный и в чем-то похож на Зобейду: как и она, это хищная птица, хищник… Ах! Их любовь, видно, полна сильных ощущений, страстей, а их ласки…
Этого уже Катрин не могла выдержать.
— Замолчи! — крикнула она. — Приказываю тебе молчать…
Пораженная внезапной резкостью этой послушной женщины, Фатима остановилась и недоуменно посмотрела на нее, машинально вытирая руки о хлопковую набедренную повязку. Катрин спрятала лицо в ладонях, чтобы скрыть слезы, подступавшие к ее глазам. Медленная улыбка постепенно осветила круглое лицо негритянки. Ей показалось, что она поняла причину внезапного отчаяния своей подопечной… Она наклонилась над лежавшим перед ней телом, предварительно убедившись, что никто не мог ее услышать:
— Догадываюсь, почему ты расстраиваешься, Свет Зари, тебе горестно думать о прекрасном любовнике Зобейды, когда ты сама предназначена для ласк немощного пожилого мужчины. А по мне, ты права, ведь твоя красота заслуживает лучшей участи, чем кровать врача… Но успокойся, моя красотка, может быть, ты найдешь кого и получше…
Катрин подняла покрасневшее и залитое слезами лицо.
— Что ты хочешь сказать?
— Ничего. Я сама знаю! Слишком рано об этом говорить. Смотри, что ты сделала со своим лицом, глупенькая. Пусти, я займусь…
Когда спускалась ночь, на террасы домов в Гранаде выходили женщины в светлых нежных тонов или в ярких и темных одеждах, сиявших блестками или мерцавших драгоценными камнями, но бывало и так, что у них не было других драгоценностей, кроме собственной красоты и свежести. Они выходили, чтобы подышать вечерней прохладой. И не было женщины, вплоть до самой скромной служанки, которая бы не воспользовалась этим часом. Мужчины же выходили на площадь, где они беседовали, смотрели на фокусы бродячих шутов и комедиантов, или, если только мусульманская секта, к которой они принадлежали, позволяла, отправлялись в какое — нибудь кабаре на открытом воздухе, где они могли поразвлечься, выпить вина и посмотреть на танцовщиц.
Вечером Фатима усаживалась под ночным небом среди моря шелковых подушек. У Катрин появилось ощущение, будто она сменила кожу. Это происходило от того блаженного состояния, которым она была обязана заботам Фатимы. Собственное лицо казалось ей новым, странным и одновременно привлекательным. Она пробултыхалась, по крайней мере, целый час в большом бассейне с теплой водой, а рабыня в это время, сидя на корточках у берега, подавала ей фрукты. Перед тем как Катрин вновь одеть в причудливые одежды, ее накрасили. Зубы начистили специальной пастой, губы подкрасили красивым красным цветом, а глаза с наведенными тенями, казалось, стали такими длинными, что доходили до висков. Ее крашеные ногти сияли, словно розовые драгоценные камни, и она чувствовала себя прекрасно в новом облачении: в широких розового муслина шароварах, подхваченных на бедрах тяжелым позолоченным серебряным поясом, при этом талия и живот оставались голыми, в короткой кофточке с маленькими рукавчиками из розового атласа. Круглая тюбетеечка придерживала большое розовое покрывало, которое она надевала, прежде чем появиться на крыше.
Кроме Катрин, у Фатимы не было подопечных — таковы были условия Абу. Эта безумная щедрость глубоко поразила толстую женщину.
Ночь была нежна и мягка, пахло жасмином и апельсинами. С террасы вид города, улочки и открытые базары которого освещались множеством масляных ламп, был сказочно прекрасным и совершенно неожиданным для Катрин, привыкшей к темным городам Запада, к улицам, которые комендантский час превращал в опасные места, где разгуливали разбойники. Катрин долго оставалась под впечатлением этой красоты. Странная музыка, медленная и едва cлышная, доносилась, по-видимому, из какого-нибудь кабака пробиваясь сквозь мягкий рокот реки.
Но вскоре Катрин устремила взгляд на огромный дворец, возвышающийся над домом Фатимы. Дом банщицы стоял на берегу Дарро, у выхода в овраг, который прорыла речка между выступом Аль Хамра и склонами Альбасин и Альказаба Кадима. Глубокие зубцы дворца вырисовывались на темном бархате неба. Там не видно было ни света, ни признака жизни, если не считать железной поступи невидимых часовых. Катрин чувствовала угрозу в этих немых крепостных стенах. Казалось, они бросали ей вызов и предупреждали остеречься вступать в борьбу за узника.