Злые дни, которые вам пришлось познать, а их было очень много, теперь закончились. Перед вами — долгая счастливая жизнь, полная любви… радостная перспектива поставить на ноги целое племя Монсальви с хорошей кровью. Господа и вы, прекрасные дамы, я прошу вас теперь встать и выпить вместе со мной за счастье Катрин и Арно де Монсальви. Долгой жизни, господа, и великих свершений самому мужественному из рыцарей и самой прекрасной даме Запада!
Громкие овации, заглушившие последние слова Ксантрая, прогремели под сводами нового большого замка и соединились с криками деревенских жителей. На какой-то момент маленький укрепленный городок наполнился криком радости и любви. Катрин, побледнев от волнения, пожелала встать, чтобы ответить на приветствия, но это было выше ее сил. Она вынуждена была опереться на плечо супруга, чтобы не упасть.
— Это слишком. Бог мой, — прошептала она. — Как же можно выдержать столько счастья и не умереть?
— Думаю, — произнес Арно со смехом, — что ты слишком быстро привыкнешь и к этому.
Была поздняя ночь, когда, после бала, Катрин и Арно удалились в комнату, которую они себе определили в южной башне. Слуги буквально свалились с ног, спали там, где их застал сон. Королева и коннетабль уже давно удалились свои покои. В темных углах можно было увидеть беспробудных пьяниц, которые заканчивали трапезу. Во дворе еще танцевали вокруг тлевших костров под аккомпанемент песен, которые горланили самые крепкие глотки.
Катрин устала, но ей не хотелось спать. Она была слишком возбуждена, и ей не хотелось, чтобы радость, счастье вот так улетели и превратились в сон. Сидя у подножия большой кровати с пологом из шелковой узорчатой ткани голубого цвета, она смотрела, как Арно без всякой церемонии выставлял за дверь ее служанок.
— Зачем ты их отсылаешь? — спросила она. — Я не смогу без их помощи вылезть из этого туалета.
— Я же здесь, — произнес он с насмешливой улыбкой. — Ты увидишь, какой чудесной камеристкой я могу быть.
Поспешно сняв и бросив в угол камзол, он стал одну за другой вынимать булавки, которые удерживали ее высокий головной убор и делал это с такой легкостью, ловкостью, что заставил Катрин улыбнуться.
— Ты прав! Ты такой же ловкий, как Сара!
— Подожди! Ты еще ничего не видела. Встань… Она послушалась, готовая указать ему на крючки, пряжки, шнурки, которые нужно было расстегнуть и развязать в первую очередь, но внезапно Арно схватился за вырез платья и рванул его без лишних слов. Лазоревый атлас разорвался сверху донизу, за ним последовала тонкая батистовая рубашка, и Катрин недовольно вскрикнула. Арно насмешливо смотрел на нее.
— Арно! Ты что, сошел с ума?.. Такое платье!
— Вот именно. Ты не должна надевать два раза платье, в котором ты познала такой триумф. Это воспоминание… и потом, — прибавил он, беря ее за руки и приникая к губам молодой женщины, — его все-таки слишком долго расстегивать!
«Воспоминание» полетело на пол, а Катрин со счастливым вздохом отдалась ласкам мужа.
Губы Арно были горячи, и от него немного пахло вином, что он не потерял своей обычной ловкости и умения возбудить в Катрин сладостные ощущения. Он целовал ее, однако, не спеша, сознательно стараясь возбудить в молодой женщине то желание, которое делало из нее вакханку. Одной рукой он прижимал ее к себе, а другой медленно ласкал ей спину, бедра, скользил вниз, к ложбине живота, и Катрин уже дрожала, как струны арфы на ветру.
— Арно… — пролепетала она, — прошу тебя… Обеими руками он взял ее за голову, утопив пальцы в шелковых волнах ее волос, и отклонил назад, чтобы видеть лицо.
— О чем ты меня просишь, моя нежность? Любить тебя? Но это и есть то, что я намерен сделать. Я сейчас буду тебя любить, Катрин, моя миленькая, и до тех пор, пока ты от этого не задохнешься, пока не закричишь о милосердии.
Он положил ее на большую медвежью шкуру перед камином и сжал в объятиях.
— Вот! Ты моя пленница и ты больше не уйдешь от меня!
Но она уже обвивала руками шею мужа и искала его губы.
— Я не хочу уходить от тебя, моя любовь. Люби меня, люби меня до того, чтобы я забыла, что я — не ты, и чтобы мы с тобой стали единым существом.