— Только, пожалуйста, не воображайте себе разных вещей и не забивайте себе ими голову, госпожа Катрин. Огюстен только без ума от своей Азалаис, что даже не отдает себе отчета, что эта худшая из тварей, которые когда-либо ходили по земле. В том, что она сказала, нечего сомневаться, Больше ее слова ни о чем не говорят.
— Вы в этом уверены?
— Уверена ли я? Ах, Святая Дева! Подумать так о нас — значит оскорбить всех остальных. С какой стати остальным поддерживать бредовые идеи Азалаис? Она вообще не из этих мест.
— Как, впрочем, и я! — осторожно произнесла Катрин — Вы?
Пораженная Гоберта остановилась как вкопанная, поставила свой кувшин и закивала головой с видом такого сострадания, что Катрин подумала, не принимает ли Гоберта ее за наивную дурочку.
— ..Вы, Матерь Божия! Но вы больше принадлежите этим местам, чем… вот этот камешек, — и женщина быстро подняла камень с земли, — вы выросли на этой старой земле. Вы, может, и родились в Париже, но что в вас от него осталось? Вы с мессиром Арно одна плоть и одна душа. А если и он не отсюда, кто же тогда здесь останется? А без вас не будет и мессира Арно… Идите, госпожа Катрин! Хотите вы того или нет, но вы — краеугольный камень в стене Монсальви, и никто не сможет вас вырвать из нее.
— Спасибо, Гоберта! Но мне кажется, будет лучше, если Азалаис попридержит язык за зубами. За ней надо хорошо присматривать. Подобное состояние ума недопустимо в осажденном городе.
— Будьте спокойны, госпожа Катрин, красотка будет под присмотром. При первой же выходке я предупрежу вас, и вы ее арестуете, даже если этот болван Огюстен прикажет ей притвориться больной. Идите спокойно, дорогая госпожа! Даше приказание будет выполнено.
У дверей монастыря Гоберта, не желая показать Катрин, как она взволнована, поклонилась и, повернувшись к ней спиной, большими шагами направилась к своему дому.
С трудом сдерживая слезы, но странным образом успокоенная и согретая, Катрин пересекла порог монастыря. От приветствовавшего ее брата она узнала, что аббат Бернар находится в коллегиальном зале.
— Он дает урок маленькому сеньору, — добавил он с улыбкой.
— Урок? Сегодня?
— Ну конечно! Его преподобие полагает, что осада не может служить достаточным извинением для отмен занятий.
«В этом — весь аббат», — подумала Катрин. В то время когда с минуты на минуту можно ожидать штурма города, а его церковь наполнится верующими, пришедшими просить небесного заступничества, он продолжает как ни в чем не было учить маленького Мишеля. И в самом деле, подходя к залу, Катрин услышала голос своего сына, декламирующего поэму:
Апрель, я всех времен милей
Высоким славным назначеньем.
Пришел мой час для всех людей,
Как на конце копья — спасенье,
Святых страданий искупленье
Того, кто создал этот мир…
Скрип двери прервал чистый детский голос. Сидя на маленькой скамеечке напротив аббата, стоявшего перед ним со скрещенными руками, Мишель повернул к матери свое круглое личико, на котором было написано недовольство.
— О! Матушка! — проговорил он с упреком. — Почему вы пришли сюда в такой час?
— А я не должна была приходить?
— Нет, не должны были! Надеюсь, вы ничего не слышали?
По этому, полному тревоги вопросу Катрин поняла, что ребенок, должно быть, как раз повторял небольшое стихотворение, без сомнения, то самое, которое он должен будет ей подарить утром на Пасху вместе с традиционными пожеланиями. Она улыбнулась с видом полнейшей невинности:
— А что я должна была услышать? Дверь была закрыта, а я только что пришла. Я тебя уверяю, что ничего не слышала. Но если я тебе помешала, прошу меня простить.
— О, конечно, — уступил великодушно Мишель, — если вы не слушали.
— На сегодня урок окончен, — сказал аббат, кладя руку, на светлые кудри мальчика. — Ты хорошо поработал, Мишель, и, думаю, теперь можешь вернуться к Саре.
Мальчик немедленно соскочил на пол и, подбежав к матери, обнял ее ноги:
Пожалуйста… можно ли мне не сразу возвращаться домой?