Коленопреклоненная Катрин подняла к королю залитое слезами лицо и умоляюще сложила руки.
— Сир, я умоляю вас! Сжальтесь!.. Кто еще может оказать милость, если не вы?
— Коннетабль, мадам! Речь идет о его славе, его приказах и нарушении этих приказов. Он — полноправный глава армии. Даже принцы крови обязаны ему подчиняться. Или вы забыли, какие права меч дает королевским лилиям? И мой долг короля их утвердить, а для этого я должен поддерживать моего главнокомандующего в его действиях.
Долг! Поддержать! Странно было слышать эти слова от Карла VII! Удивленная не меньше, чем опечаленная, Катрин смотрела на короля и, не узнавала его. Что же с ним произошло?
Внешне он совершенно не изменился: бледное лицо с вытянутыми чертами, большой висячий нос и выпуклые глаза. Но эти глаза, такие блеклые и робкие когда-то, теперь смотрели на нее с уверенностью и суровостью. Черты лица казались не такими безвольными. Его вытянутый череп украшала большая фетровая шляпа, с вышитой золотом короной. Казалось, что король стал выше.
Он держался не так неловко, стан его выпрямился. Он избавился от своего недовольного и беспокойного облика, который так долго был ему свойствен. И даже его плечи, такие узкие и худые, теперь казались широкими и сильными из-за пурпуэна с широкими накладными плечами.
Стоя перед своим троном, над которым возвышался голубой с золотом балдахин, он властно и прямо держал голову, успевая при этом поглаживать пальцами большую белоснежную борзую.
Со сжавшимся сердцем Катрин поняла, что перед ней совершенно другой человек. Но она пришла, чтобы бороться, и намеревалась идти до конца.
— Что же мне тогда делать, сир? — спросила она. — Вы видите мое горе, мое отчаяние… дайте мне хотя бы совет…
Карл VII проявил некоторое замешательство, которое напомнило Катрин принца былых времен. Красивое, отмеченное страданиями лицо, поднятое к нему, казалось, его взволновало… Решив наконец спуститься по трем ступенькам, он приблизился к умоляющей его женщине и помог ей подняться.
— Вам надо вернуться к коннетаблю, моя дорогая, и просить его так мягко, как вы только сможете. В этот час его люди уже схватили беглеца… и, может быть, уже слишком поздно…
— Нет! Я не могу в это поверить. Вы хотите сказать, сир, что мой супруг в этот час мертв? Это невозможно! Коннетабль, я знаю, я уверена, не лишит головы Арно де Монсальви, не спросив вашего мнения на этот счет. Мессир Тристан Эрмит, прево маршалов, меня в этом уверил.
— Я знаю этого Тристана! Это человек серьезный и слов на ветер не бросает. Итак, последуйте моему совету и возвращайтесь в Париж, просите коннетабля, и, быть может…
— Но, сир, подумайте о том, что я всего только женщина, что вот уже много дней я верчусь в заколдованном круге. Если прощение должно исходить от монсеньера де Ришмона, напишите, по крайней мере, несколько строк, где вы советуете ему… Я говорю — советуете, не приказываете… советуете проявить милосердие! Иначе он опять отправит к вам… и тогда, что со мной будет? Я здесь одна, без поддержки. Ее величество королева Иоланда, на которую я возлагала все мои надежды, еще не возвратилась из Прованса, и, говорят, она больна. Самые мои дорогие друзья находятся подле нее или сражаются в Пикардии и в Нормандии. У меня никого нет… кроме вас!
— Это правда, что моя дорогая мать была тяжело больна все последнее время, но начиная со вчерашнего дня известия стали поступать более утешительные, и было сообщено, что она отправится в дорогу, чтобы присутствовать на свадьбе своего внука! Вы скоро ее увидите…
И внезапно воскликнул, почти срываясь на крик, вернувшись к своей прежней нервозности:
— ..Нет! Я прошу вас, не плачьте больше! Не терзайте меня, Катрин! Вы знаете, что я всегда желал вам только благо! Вы знаете силу ваших слез… и пользуетесь ею, чтобы принудить меня, направить мою руку…
Катрин чувствовала, что рука эта дрожит, что, возможно, победа близка, и готова была прижаться к этой руке губами, но вдруг из глубины зала послышался мягкий и свежий голос, восхитительный голос, который, тем не менее, говорил страшные вещи.
— Ничто не может принудить руку короля, сир… это оскорбление Вашего Величества! Или вы забыли, мой нежный друг, советы вашей доброй матери? Надо быть твердым, сир! Надо поддерживать вашу власть любой ценой! В противном случае вы никогда не станете тем великим королем, каким должны стать.
Катрин обернулась и посмотрела широко раскрытыми глазами. По усеянным свежими цветами каменным плитам медленно приближалось создание, словно вышедшее из сна. Высокая, стройная, изящная молодая девушка, которой можно было дать лет семнадцать. Длинные, отливавшие золотом каштановые волосы выбивались из-под венка из палевых роз и струились по плечам молочной белизны, которые платье из лазурной тафты открывало так же щедро, как и белоснежные груди, готовые, казалось, в любую секунду вырваться наружу из голубого шелка.