Выбрать! Однако… так ли это нужно? Не было сил снова умолять и унижаться… Стоя на коленях у подножия колонны, прижавшись лбом к столику для причастий, она плакала, слепая и глухая ко всему, когда вдруг чья-то рука опустилась на ее плечо и чистый голос произнес:
— Молиться — это хорошо… но зачем так плакать?
Быстро выпрямившись с непроизвольно забившимся сердцем, она увидела лицо стоявшего перед ней подростка. Он немного изменился со времени их последней встречи четыре года назад, но не настолько, чтобы она не узнала дофина Людовика.
Принцу должно было быть лет четырнадцать. Он вырос, но был такой же худой, сутулый, с костлявыми и сильными плечами, с желтоватой кожей и черными прямыми волосами. Черты лица, правда, стали более твердыми, жесткими. Он был некрасив, даже уродлив, с большим носом, маленькими, глубоко посаженными черными глазами. Но от этого обделенного красотой мальчика исходило особенное неуловимое величие, странный шарм, причина которого таилась в его проницательном взгляде.
Несмотря на охотничий костюм из толстого фландрского сукна, потертый и поношенный, королевская кровь угадывалась в высокомерном тоне, во властном выражении лица. И голос его был голосом мужчины.
Катрин склонилась в глубоком реверансе, одновременно удивленная и смущенная этой неожиданной встречей.
— Скажите мне, почему вы плачете? — настаивал дофин, внимательно всматриваясь в ее расстроенное лицо. — Никто, насколько мне известно, не желает вам здесь зла. Вы госпожа де Монсальви, не так ли? Вы ведь из дам, приближенных к ее Величеству королеве, моей матери?
— Ваше высочество меня узнали?
— Ваше лицо не из тех, которые легко забываются, госпожа… Катрин, кажется? Я не вижу, чем отличаются лица женщин, которые меня окружают. Большинство из них глупы и бесстыдны… Вы совершенно другая… такой и остаетесь.
— Спасибо, монсеньор.
— Так, а теперь говорите! Я хочу знать причину ваших слез.
Было невозможно противиться этому приказу. С большим сожалением Катрин пересказала последние события, не без ощущения усиливающейся тревоги, когда, подойдя к убийству Легуа и особенно к бегству Арно, она увидела, как Людовик нахмурил брови.
— Неужели эти феодалы никогда не изменятся! — проворчал он. — Пока они не поймут, кто господин, они будут продолжать жить как им взбредет в голову. И эти головы им будут рубить.
— Господин король, наш государь и ваш отец, монсеньер, и не думает это оспаривать, — возразила Катрин в ужасе.
И потом, так как ей уже действительно нечего было терять, она решилась добавить:
— ..Только увы! Почему другие, у которых нет никакого права, поскольку они не принадлежат к королевской семье, царствуют через голову короля?
— Что вы хотите сказать?
— Ничего, кроме того, что я только что видела и испытала на самой себе, монсеньер!
И Катрин рассказала о своей встрече с Карлом VII, о той надежде, которая прошла совсем близко от нее, и как ее быстро прогнала прекрасная незнакомка, которую король назвал Аньес. Но едва она успела произнести это имя, ярость исказила молодое лицо ее слушателя, а худая рука стиснула перчатку для верховой езды.
— Эта шлюха! — выкрикнул он, забыв, что они находятся в церкви.
Но на этот крик из темноты вышел суровый бородатый человек и, не говоря ни слова, указал ему на алтарь. Людовик покраснел, благоговейно перекрестился и бросился на колени для быстрой молитвы. Но это вынужденное выражение сожаления не помешало ему возобновить беседу. Поднявшись, он вновь обратился к Катрин, которая молча его ждала.
— Я не должен был произносить это слово в церкви, — пояснил он, — но факт остается фактом. Я ненавижу это создание, от которого мой отец совсем сошел с ума.
— Кто она? — спросила она.
— Дочь некоего Жана Соро, сеньора де Кудена и де Сен-Серана. Ее мать зовут Катрин де Меньле. Она из хорошего дома, хотя и не очень известного. Год назад моя тетка мадам — Изабелла Лотарингская гостила у нас перед тем, как отправиться в Неаполь, куда призывали дела ее мужа герцога Рене, находящегося в скверной тюрьме Филиппа Бургундского. Девица была ее фрейлиной. Как только король ее увидел, он влюбился как безумец, как человек, внезапно потерявший рассудок…
И снова Жан Мажори, человек с бородой, который был Ставником дофина, вмешался:
Монсеньор! Вы говорите о короле!
— Кто это знает лучше меня самого! — сурово отрезал дофин. — Я говорю только то, что есть, ни слова больше: король обезумел от этой девицы, и, к несчастью, моя бабушка поддерживает ее и покровительствует ей…