— Это бесполезно, Жак. Оставьте королеву в покое! Теперь спешить некуда, и мне незачем надоедать мадам Иоланде, когда дофин обещал свою помощь. Он был добр ко мне, и я не хочу его обижать, пренебрегая его покровительством. Вы, беспокоясь о моем сыне, — добавила она с бледной улыбкой, — подумайте о том, что этот Людовик станет однажды королем, и не делайте его сразу врагом нашего дома. И потом, вот уже месяц, как я жду здесь… я могу подождать до послезавтра…
— Нет, Катрин, вы не можете ждать. Завтра вы должны ехать… в Бургундию.
Он взял у Готье письмо Эрменгарды, выскользнувшее из рук Катрин и которое тот подобрал. Он вложил письмо в руку своей подруги.
— Вы забыли о послании, Катрин. А оно, тем не менее, имеет особую важность, так как, чтобы доставить его вам, один человек чуть не поплатился жизнью.
Продолжая говорить, он увлек ее к дому. Госпожа Ригоберта взяла Катрин за другую руку, словно она была тяжело больной. С тысячей предосторожностей они усадили ее у камина на скамейку, украшенную подушками.
— О Боже, — проговорила Катрин. — Вы обращаетесь со мной так, словно я хрупкое существо. И тем не менее, вы говорите, что я должна ехать в Бургундию. Признаюсь, мне это кажется странным. Что, по-вашему, я должна делать в Бургундии?
— Прочтите! Если мы так о вас заботимся, то только потому, что это письмо содержит плохую новость.
— Плохую новость?.. Эрменгарда? Боже мой! Она не…
— Нет, раз она вам пишет, речь идет не о ней… но о вашей матери.
Катрин быстро развернула тонкий свиток и с первого же взгляда узнала своеобразный почерк своей старой подруги и ее более чем невероятную орфографию. Как истинная высокопоставленная дама, Эрменгарда де Шатовилен презирала изысканный стиль. Но на плохом или хорошем французском графиня говорила о поразительных вещах. Катрин таким образом узнала, что ее мать поссорилась со своим братом Матье. Дижонский суконщик, почувствовав приближение старости, внезапно обнаружил в себе тоску по женской ласке, подталкиваемый, впрочем, к этому открытию некоей Амандиной Ля Верн, торговкой туалетными принадлежностями, имеющей в запасе больше привлекательности, чем экю. «Отменная шлюха и безбожница, — резко писала Эрменгарда, — которая стала его любовницей и которую он привел к себе в дом на улице Грифона». Совместное проживание с этой женщиной скоро стало невозможным для Жакетты Легуа, и мать Катрин покинула жилище, в котором чувствовала теперь себя чужой. Она подумала было удалиться в монастырь бенедиктинцев в Таре, где настоятельницей ее старшая дочь, но она не чувствовала в себе большой склонности к монастырской жизни.
«Она бы очень хотела отправиться к вам, моя дорогая Катрин, так как в глубине души оставалась со своим братом только для того, чтобы помогать ему и вести дом. Насколько бы ей больше хотелось спокойно жить подле вас и смотреть как подрастают внуки! Но дорога из Дижона до ваших гор длинна, а ее здоровье не позволяло ей такого длительного путешествия. Тогда она воспользовалась моим гостеприимством в старом Шатовилене, который вам хорошо известен. Я Дала ей вашу комнату, и вечерами, засиживаясь допоздна, мы без умолку болтали об одном и том же, как две старые Дурехи, о вас, о ваших малышах и о вашем невыносимом муже. Мы провели вместе столько прекрасных мгновений, ваша мать — такая хорошая женщина…
Но на пост она сильно простудилась, и с тех пор я вижу, Как она угасает… И я боюсь, потому что с каждым днем она все слабее. И вот я пишу вам с просьбой приехать. Вы молоды, сильны, и дороги вас не пугают. Вы можете проделать это путешествие, которое ей уже никогда не осилить. И если вы хотите ее еще раз обнять, я думаю, вы успеете, если не потеряете слишком много времени! Приезжайте, Катрин! Это я вас об этом прошу, так как она никогда бы не решилась вас просить, а она вас так любит».
Пергамент выскользнул из рук Катрин, снова свернулся и упал на землю. Лицо Катрин было залито слезами, но она ничего не говорила, не жаловалась. Она только нагнулась, чтобы поднять свиток, и подняла на Жака полный слез взгляд.
— Письмо помечено третьим числом этого месяца, — сказала она отчетливо. — Вы правы, Жак, мне надо ехать на следующий день! Мне бы так хотелось, так хотелось… приехать не слишком поздно. Моя бедная мама! Я думала, что она счастлива, спокойна, я была так невнимательна.