— Сир бургомистр, несмотря на все мое уважение к вам, вы сошли с ума! возразила она с нескрываемым высокомерием. — Откуда вы это взяли?
— Вас узнали в тот момент, когда вы пересекли ворота Куртрэ. Госпожа Катрин — ведь это ваше настоящее имя? Каким бы строгим и нелепым ни был ваш костюм, в который вы вырядились, приехав в Брюгге, он не смог полностью скрыть вашу красоту. Об этой красоте здесь все хранят воспоминания.
Эшевен — заместитель бургомистра.
— Бросьте! Бесполезно отпираться! Кого вы хотите убедить? Соблаговолите, пожалуйста, снять головной убор и показать ваши волосы. Если они не из чистого золота, мы признаем свою ошибку и согласимся с тем, что вы не госпожа де Брази.
Сознавая всю безвыходность положения, Катрин попыталась отговориться. Ей необходимо было сохранить свободу. Лучше было бы разойтись с миром.
— Хорошо, — с улыбкой начала Катрин. — Вы меня узнали. Но ваши часы отстают, сир бургомистр. С тех пор утекло много воды. Я уже не госпожа де Брази, ничто больше не связывает меня с Бургундией, где у меня, однако, остались друзья, что, по-моему, вполне естественно. Теперь я госпожа де Монсальви, супруга одного из лучших капитанов короля Карла VII и придворная дама королевы Сицилии. Должна признать, — по-прежнему улыбаясь, добавила она, — что подобное заявление, сделанное два года назад, стоило бы мне заточения в тюрьму. Но Филипп и Бургундия заключили мир, не так ли? Теперь вы знаете все, и я думаю, что вам не остается ничего другого, как пожелать мне счастливого пути и удалиться.
Улыбка Катрин не возымела привычного действия, в лицо Ван де Валя осталось каменным.
— Не надо так спешить. Скажите мне, зачем вы приехали сюда, да еще под вымышленным именем?
— Раз вы так хорошо осведомлены, вам бы следовало знать, что я приехала молиться перед святой кровью Всевышнего, чтобы он дал здоровье моему тяжелораненому супругу. Мне показалось, что это лучше сделать под чужим именем. Вчера поздно вечером я отправилась…
— …преклонить колени перед реликвией в сопровождении Ван Эйка, я знаю! Но потом вы тайком вышли из часовни и направились к ратуше. На лодке вы подъехали к дому флорентийки. Бесполезно это отрицать. У нас есть проворные слуги, способные любого выследить, не привлекая внимания, особенно в такой темноте!
Этот бесстрастный голос, чеканящий каждое слово, действовал на нервы Катрин, унося прочь всякие помыслы о дипломатии.
Потеряв терпение, она возразила ледяным голосом:
— Даже если все это правда, может быть, вы соблаговолите объяснить, какое вам дело до моей судьбы?
— Должен признаться, лично меня они не касаются, но речь идет о безопасности города. Вы носите под сердцем ребенка принца, который причиняет нам столько неприятностей, и вы не боитесь приехать сюда, чтобы от него избавиться!
— Это не правда! Когда-то у меня был сын он монсеньера Филиппа, но этот ребенок умер, и вы это знаете лучше, чем кто-либо другой, вы ведь так прекрасно осведомлены! Больше у меня от него детей не было! Как это могло произойти, если я жила в Оверни, а он в своем государстве?
Луи Ван де Валь поднял руки, желая прекратить поток ее объяснений.
— Бесполезно оправдываться. Все, что вы скажете, ничего не изменит.
— Что вы хотите сказать?
— Вы останетесь здесь до рождения ребенка. Тогда и посмотрим, на кого он похож.
— Клянусь своей жизнью, что он не от герцога!
— Возможно, но это не главное, — произнес бургомистр с холодной усмешкой. — Важно, что вы останетесь здесь ожидании ребенка под хорошей охраной, и что герцог об этом быстро узнает.
Катрин нашла в себе мужество, чтобы рассмеяться.
— И что из этого? Мы уже давно ничего не значим друг для друга. То, что произойдет с супругой сира де Монсальви и его ребенком, герцогу совершенно безразлично. Вы совершаете непоправимую ошибку, сир бургомистр, ошибку о которой, возможно, горько пожалеете.
— Не думаю. Даже если ребенок не от герцога, он и не от вашего мужа, поскольку вы приложили столько усилий чтобы избавиться от него. Что же касается чувств к вам монсеньера, я не уверен, что вы о них знаете. Госпожа Катрин вы слишком скромны. Герцог вас не забыл. Все здесь знают правду о Золотом Руне…
— Правду восьмилетней давности.
— Время здесь ни при чем. Монсеньор Филипп очень чувствительный, и, зная, что вы в наших руках и подвергаетесь смертельной опасности, он не будет тянуть с решением вопроса.
В горле у Катрин пересохло.
— Смертельной? Вы потеряли рассудок? Что я вам сделала?
— Абсолютно ничего, но, если герцог откажется вернуть нам наши привилегии или осмелится напасть на нас, нам придется вас немедленно казнить.