— Еще одно слово! Скорее всего, я здесь умру, но это не так важно. Я хочу, чтобы после моей смерти моим слугам не причинили никакого вреда и беспрепятственно отпустили домой. Можете ли вы мне это обещать?
Холодные глаза бургомистра на миг остановились на прекрасном лице женщины. Такое спокойствие и мужество тронуло его.
— Я даю вам слово, клянусь честью! но… я смею надеяться, что и вы тоже вскоре вернетесь домой к вашей обычной жизни, госпожа Катрин, и мы отметим это событие большим праздником.
Катрин пожала плечами.
— Вы верите в чудеса, мессир? Я верю в них все меньше и меньше!
ГЛАВА X. Заложница в Брюгге
Пришла весна и принесла с собой грязь и распутицу. Холода прекратились, но из гонимых с моря облаков на землю устремились дождевые потоки, переполнившие реки и каналы. В пасхальное воскресенье, которое пришлось на 31 марта, лил такой дождь, что вода затопила не только погреба, но и первые этажи домов. Жителям Брюгге в этот день было не до праздника, они спасали от наводнения свое имущество, решив, что чем-то прогневили Бога.
Для Катрин этот день ничем не отличался от череды тоскливых, безрадостных дней, и только мысль о том, что стража, охраняющая ее денно и нощно, очутилась в воде, развлекла ее. Беранже, захлебываясь, рассказывал ей об этом, чем вызвал у хозяйки лишь слабую улыбку. Когда бургомистр Ван де Валь привез ее в этот дом, она поневоле испытала радость, схожую с той, какую испытывает путешественник, встретив знакомые заветные места.
Небольшой дворец с высокими копьеобразными витражами на окнах, изящная лепка красиво отражались в глади канала. Дворец был действительно с любовью ухожен. Внутреннее убранство не изменилось. Она увидела в гостиной прежний камин цвета сливок, украшенный итальянским фаянсом, безделушками из олова и золота, дорогим венецианским стеклом. Рядом стояло на небольшом возвышении кресло, над которым висела шпалера из замши, что указывало на место хозяйки.
Она снова побывала в серебристо-розовой комнате, тщательно воссозданной ее величественным любовником и в других дворцах. Катрин увидела в маленьком садике ивы, опустившие свои длинные ветви над зеленой водой. Но она не встретила никого из своих старых слуг; не было Сары, которая так хорошо управлялась с целым домом. Без нее дворец, казалось, лишился души.
Для Катрин он стал изящной скорлупой, где монотонно текла ее жизнь, нарушаемая звоном колокола дозорной каланчи, который сообщал утром и вечером о начале и конце работ в городе. Ей, конечно, прислали других, с неприветливыми лицами, слуг, которые следили за каждым шагом хозяйки. Эти слуги и стража, расположившаяся в нижнем зале, прекрасно понимали друг друга. Охранники постоянно менялись, как будто бы каждый в городе хотел убедиться, что его интересы были хорошо защищены. Перед дверью дома Катрин красовались знамена то носочников, то ювелиров, то мельников, то шляпников, то виноделов, то маляров, то цирюльников и многих других.
Это вечно меняющаяся охрана стала единственным развлечением Готье и Беранже. Им запрещалось выходить из дома, который с течением времени терял свое прежнее очарование и превращался в тюрьму. Красивая резная дверь была для них закрыта. Можно было лишь открывать окна, но на улице было так холодно, что их приходилось тотчас же закрывать. Юноши скучали. Катрин и Готье, чтобы убить время, решили продолжить обучение Беранже, заброшенное со времени отъезда из Монсальви. К счастью, в книгах, бумаге, перьях отказа не было, и благодаря этому время тянулось не так томительно.
Заложнице, было, разумеется, отказано в праве принимать визиты. Несмотря на предпринятые усилия и бурную сцену, устроенную эшевенам, Яну Ван Эйку не позволили повидать свою подругу. Ему даже намекнули, что лучше было бы пореже отлучаться из дому. Его жену это явно обрадовало, что лишь удвоило гнев художника. Из мести он написал безобразный портрет Маргариты.
Что же касается Катрин, то каждый день, утром и вечером, она встречалась с предводителем личной охраны, который являлся удостовериться, что графиня на месте. К тому же по воскресеньям приходил священник из церкви Святого Иоанна, служить мессу и выслушать, если Катрин захочет, ее исповедь. Но она никогда не хотела. Наконец, каждые две недели Луи Ван де Валь или другой бургомистр, Морис де Варсенар, навещали ее и с торжественным видом справлялись о здоровье, жалобах, но никогда не отвечали на ее вопросы, касающиеся переговоров с герцогом…
У нее сложилось впечатление, что дело не шло, так как с каждым визитом их лица становились серьезнее, а взгляд все тревожнее. Это не слишком ее беспокоило — она начала испытывать к своей судьбе странное безразличие. Слишком много несчастий обрушилось на нее с того времени, как она покинула свою дорогую Овернь. Она истратила душевную бойкость и теперь смерть, пусть даже трагическая, кровавя под топором мясника, постепенно принимала окраску давления. Уйдя из жизни, она обретет, наконец, вечный покой, навсегда избавится от этого мира, давшего ей столько радостей, но намного больше страданий, от этого сердца, так часто страдающего от жестокости, эгоизма и холодности.