Часто ночью, лежа в темноте с открытыми глазами, мучаясь бессонницей, она прислушивалась к собственному сердцу. Еще недавно одно упоминание о супруге заставляло его учащенно биться, оно наполнялось счастьем или сжималось от муки. Но в последнее время стало молчаливым, оно потеряло голос, словно устав понапрасну кричать в пустыне.
И только мысль о детях, которых она, конечно уже никогда не увидит, наполняла ее сожалением и тоской, но это были эгоистические переживания, так как она знала, что малыши — в безопасности в Монсальви среди всех этих добрых людей, обожавших их. Рядом с ними была Сара, их вторая мать, аббат Бернар и Арно, в отцовских чувствах которого не приходилось сомневаться. По правде говоря, их мать не была им необходима, она могла спокойно умереть на фламандской земле. Катрин любила эту землю, а теперь она примет ее и это бремя, становившееся с каждым днем все невыносимее. Еще и поэтому смерть становилась желанной, так как госпожа де Монсальви прекрасно знала, что не переживет рождения этого ребенка, зачатого от демона.
Беременность протекала сложно и болезненно, чего прежде с ней не случалось. Раньше деятельная жизнь, проходящая в основном на воздухе, делала ожидание ребенка незаметным, радостным, в результате чего графиня рожала детей с легкостью крестьянки.
На этот раз все было по-другому. Она теряла аппетит, худела и каждое утро вставала все более бледной, с темными кругами под глазами. И вот однажды вечером, когда Луи Ван де Валь вошел в комнату, Готье накинулся на него.
— Если вы ждете ее смерти, было бы честнее сразу же сказать об этом, сир бургомистр. Она слабеет с каждым днем, и должен вас предупредить, что очень скоро вы лишитесь ценной заложницы, поскольку ее душа отправится к Богу. Что вы тогда скажете герцогу Филиппу?
— Я могу ее видеть?
— Разумеется, нет! На этот раз извольте довольствоваться мной. Она со вчерашнего дня не встает с кровати. К тому же уже два дня ничего не ела, только выпила немного молока.
Лицо правителя города изобразило крайнее недовольство.
— Если графиня больна, почему вы об этом не сказали? Мы бы прислали врача…
— Ей не нужен врач, ей нужно двигаться, бывать на воздухе. Ее убивает не болезнь, а ваша позолоченная клетка! Я с уверенностью могу заявить: при такой возрастающей слабости она не перенесет родов, если смерть не заберет ее еще раньше.
— Откуда вы знаете! Вы врач?
— У меня нет этого звания, но я кое-что понимаю в медицине. Я обучался в Сорбонне и говорю вам, что госпожа Катрин недолго проживет!
Бургомистр вмиг лишился своей напыщенности. Его только что такая прямая спина сгорбилась, когда он протянул свои худые руки к огню в камине. Отблеск пламени осветил озабоченную складку на лице.
— Спасением собственной души я клянусь вам, что не желаю ее смерти, и никогда не хотел ее заточения. Я думал позволить ей свободно перемещаться в окрестностях города под охраной, разумеется, но не собирался ее запирать в этом доме. Но сейчас выпускать ее невозможно.
— Но почему?
— Работные люди этого не допустят, а они и являются настоящими хозяевами в городе. Я и Варсенар лишь зовемся бургомистрами, и нам приходится с волками выть по-волчьи, если мы и наши семьи хотим остаться живы. Вы не удивились тому, что охрану несут кожевники, горшечники, мастера по изготовлению четок, несмотря на то, что в городе есть специальная стража под предводительством моего друга Винсента де Шотлера!
— Чего же он ждет, чтобы навести порядок, и заставить уважать магистрат и закон?
Ван де Валь пожал плечами и провел дрожащей рукой по уставшим глазам.
— Офицеры только того и ждут. Но простые воины происходят из низшего сословия. Кто угодно может склонить их на свою сторону, пообещав пива и немного золота. Вы сами видите, что, если бы я и мог выпустить вашу хозяйку — я бы не спешил это делать, дабы не вызвать резню.
Четки из янтаря, на изготовление которых Брюгге обладал монополией, являлись гордостью города.