Он отступил, словно от пощечины. Она увидела, как от нового приступа гнева на его висках вздулись вены.
— Ты не хочешь принадлежать мне? Ты, моя возлюбленная, отказываешь мне?
— Я больше не ваша возлюбленная. Вспомните, Филипп. В Лилле я вам сказала, что это прощание.
— Тогда не нужно было оставаться на моих землях, тебе следовало вернуться домой, как ты об этом объявила. Я думал, что ты уже далеко, и вдруг узнаю, что ты в Брюгге, да еще беременна… от меня. И в довершение ко всему тебя там держат заложницей, как обменную монету за их проклятые привилегии, которые я им никогда не верну. От кого ты была беременна?
Это было так на него похоже, задать вопрос в столь драматичные минуты.
— Вы считаете, что это так важно?
— Для меня да. Может быть, отдаваясь мне в королевскую ночь, ты надеялась приписать мне чье-то отцовство?
Пожав плечами, она дерзко ответила:
— Монсеньер, для принца, самого образованного в христианском мире, вы говорите глупости! Я думала, что вы меня лучше изучили. Если вы так хотите знать, меня изнасиловали пьяные разбойники в вашем милом городе Дижоне. Я хотела вырвать этот стыд из своего тела. Мне рассказали о некой флорентийке, и я отправилась в Брюгге на ее поиски. Мне пришлось проехать через Лилль, я увидела вас… и захотела узнать, может ли старая любовь вылечить мое тело и душу. Филипп, вы были моим первым любовником, и женщине не дано узнать лучшего любовника, чем вы. Той ночью вы, сами не зная, возродили меня к жизни. Упрекать меня в этом было бы жестоко.
Он подошел Катрин, пытаясь снова прижать ее.
— Почему же сейчас ты отказываешь мне? Посмотри на эту кровать, покрытую мехами, на эту комнату, вспомни, как мы были счастливы с тобой в Лилле, вспомни о нашей радости, наших ласках. Я столько хочу дать тебе, а ты принесешь мне забвение и успокоение.
— Успокоение? Забвение чего? Того, что вы сегодня совершили?
— Что я сделал? Мне кажется, я тебя спас.
— Да, в придачу вы меня еще и спасли! Но на самом деле меня спасли не вы, а Сан-Реми, настоятель августинцев, мать Беатриче — Главная Дама монастыря бегинок, выходившая меня. Я могу сказать, что сделали вы: пренебрегая данным вами словом, ваши воины ворвались в открывшийся перед вами город, вы приказали стрелять по толпе. Под вашими стрелами погибли женщины и дети. Вы пробудили в людях отчаяние, худшее из безумств, и чуть не смешали свою кровь с кровью ваших жертв. Меня спасла не вы, а мои друзья, открывшие для вас решетку и выпустившие нас!
— Ты меня упрекаешь? Меня, принца, над которым они глумились и насмехались?
— Да, несмотря на все их многочисленные великие прегрешения! Я справедлива. Я считаю вас не правым, потому что вы — сильный, великолепный и намного умнее их. Сам разум должен был подсказать вам способ подчинить Брюгге без пролития крови и этого смертельно опасного обмана. Когда дети плохо воспитаны, в этом обвиняют не их, а родителей, за спиной которых знания и опыт. Конечно, надо уметь карать, но милосердие, монсеньер, такое прекрасное слово! Правда, оно присуще лишь Богу!
Воцарившееся молчание, казалось, раздавит его. Герцог отвернулся от Катрин и потемневшими глазами смотрел на языки пламени в камине. Катрин увидела, как из них по бледным, осунувшимся от усталости и горя щекам медленно потекли слезы.
— Простите меня, — мягко сказала она, — но надо, чтобы кто-то сказал вам это. Вы знаете, я никогда не могла лгать и скрывать свои чувства.
Филипп встряхнул плечами, словно сбрасывая тяжелое бремя, и с болью в голосе сказал:
— Ты меня больше не любишь.
— Вы тоже, монсеньер, несмотря на эти комнаты и невероятные портреты. Ваша любовь — от гордыни, от плоти, а не от сердца. Видите ли, когда действительно любят, можно всем пожертвовать для любимого человека, отдать все без остатка, не сожалея об этом. Когда-то, может быть, вы любили меня так, но сейчас все иначе. Я думаю, монсеньер, только детей можно любить такой всепоглощающей любовью. А теперь позвольте мне удалиться. Я хотела бы узнать, прибыли ли сюда, как я надеюсь, мой конюх и паж. Мы немного отдохнем перед предстоящей дорогой.
— Вы уже хотите уезжать?
— Да, так будет лучше. Не следует, чтобы видели нас вместе, да и дорога в мои горы долгая.
Он тяжело вздохнул.
— Хорошо, уезжайте, ведь ничто не сможет удержать вас! Я позабочусь, чтобы ваше путешествие было не слишком трудным.
Катрин подошла к нему и встала на колени.
— Прощайте, монсеньор. Он сделал нетерпеливый жест.
— Почему прощайте? Между Францией и Бургундией царит мир. Почему я должен быть приговорен к вечной разлуке с вами? Что бы вы ни думали, я буду бесконечно счастлив снова увидеть вас.