Катрин выполнила свою миссию, но она сейчас была, как никогда, в опасности: еще до отъезда мадам Ла Тремуйль постарается лишить ее жизни. И кто мог сказать, успеют ли Пьер де Брезе и Тристан Эрмит вовремя прийти ей на помощь? Катрин снова вытащила кинжал и приложилась губами к рукоятке с ястребом.
— Арно, — шептала она, — ты будешь отомщен. Я сделала все, что могла… И да сжалится надо мной Всевышний.
Ночь отмеривала в тишине свои последние часы. Никто не пришел в камеру.
Когда около полудня Эйселен вошел в камеру Катрин, неся в руках миску, наполненную жидкостью неопределенного цвета, в которой плавали капустные листья, кружку и кусок черного хлеба, он выглядел совершенно убитым. Его грубое лицо, обрамленное редкими волосами, было печально.
Он поставил миску, хлеб и воду к ногам Катрин.
— Вот твой обед, — вздохнул он. — Я хотел бы дать тебе что-нибудь более сытное, потому что тебе нужны силы, но ешь, что принес.
Катрин ногой оттолкнула отвратительный суп, в котором она не нуждалась после курицы Ла Тремуйля.
— Я не хочу есть, — ответила она. — Но почему ты сказал, что мне понадобятся силы?
— Потому что до ночи еще далеко. А после отбоя за тобой придут, и я должен буду… Но ты ведь простишь меня, скажи? Я не виноват, ты знаешь. Я должен исполнять свои обязанности.
У Катрин перехватило горло. Она поняла, что хотел сказать палач. Сегодня ночью на глазах мадам Ла Тремуйль ее замучают до смерти… Ее охватила паника. Благодаря кинжалу она могла избежать пыток, но не смерти. А она не хотела умирать. Она больше не хотела умирать! В эту радостную ночь, удовлетворенная удачей своего плана, зная о готовности Ла Тремуйля ехать в Шинон, она думала, что больше для нее ничто не имело значения, что теперь она с легкостью примет смерть, потому что за нее отомстят… Но теперь перед лицом этого кровавого человека, ставшего вестником ее последнего часа, она противилась такой судьбе изо всех сил. Она еще молода, красива, она хотела жить, хотела выбраться из этой дыры, снова увидеть голубое небо, яркое солнце, своего сына, маленького Мишеля, горы Оверни и то мрачное место, где медленно умирала ее любовь… Арно! Она не хотела умирать вдали от него. Дотронуться до него еще раз, только один раз… а потом умереть,
Но не раньше!
Она резко подняла голову, чтобы не выдать своих чувств.
— Послушай, — требовательно сказала Катрин, — разыщи человека, приходившего сюда ночью, того, которому ты многим обязан.
— Слугу мессира главного камергера?
— Да, его самого. Я не знаю его имени, но ты без труда узнаешь его. Найди его и скажи ему то, что сказал мне.
— А если я его не найду? У монсеньера много слуг.
— Ты должен его найти! Надо! Ведь тебе не хочется причинять мне боль?.. Умоляю, найди его.
Она встала. Трясущимися руками Катрин взяла огромные лапы палача. Ее большие, полные слез глаза умоляюще смотрели на Эйселена. Она догадывалась, что вызывала у него чувство симпатии. Любой ценой надо было предупредить Тристана, иначе этой ночью фламандец уже не застанет ее в живых. Ведь палач говорил: сразу после отбоя. Сигнал отбоя в прошлую ночь прозвучал задолго до того, как появился Тристан.
— Ради Бога, Эйселен… если ты хоть немного жалеешь меня, найди его!
Палач кивнул своей большой головой с торчащими ушами, похожей на котел. Его глаза мигали под веками, лишенными ресниц.
— Я постараюсь… Но это будет сложно. Сегодня во дворце большая суматоха… Король решил завтра перебраться в Шинон. Уже собирают сундуки! Ладно. Я сделаю все, что смогу!
Обмякшие ноги не держали Катрин, и она свалилась на солому. Сообщение Эйселена было очень ценным, оно явилось доказательством ее победы. Король — это Ла Тремуйль. И он отправляется в Шинон, где его ждут люди коннетабля де Ришмона, где командует Рауль де Гокур, присоединившийся к заговорщикам.
Кабан-опустошитель, так долго шатавшийся по земле Франции, направлялся в свое последнее пристанище! Но если Эйселен не разыщет Тристана, Катрин уже не увидит победоносного дня…
В течение долгих часов она сидела на своей соломе с неподвижными глазами, обхватив колени руками, слушая удары сердца и всеми силами борясь с отчаянием. За другой стеной находилась Сара, ее старая Сара, ее ангел-хранитель и поддержка в самые тяжелые моменты жизни, но добраться до нее она не могла. Чтобы быть услышанной, надо было кричать, а у нее на это не было сил… К концу дня тревога усилилась. Там, снаружи, во дворе замка, царило оживление. Из глубины своего подвала она могла слышать крики слуг, приказы военных, весь этот веселый гам, предшествующий скорому отъезду. Там, в этом близком мире, кипела жизнь, которой не было дела до нее. И в какой-то момент она задала себе вопрос: могут ли мертвые в их могилах слышать шум, издаваемый живыми?