Они подошли к кордегардии. Сначала часовой не хотел пускать их, но Сен-Реми безапелляционно потребовал позвать дежурного офицера. Пока они ждали, Сен-Реми протянул Катрин знаменитый шлем, который до сих пор держал в руках.
– Возьмите. Я передам вас офицеру и оставлю одну. Я в этом деле вам не помощник. Мое присутствие способно только вызвать раздражение у герцога, заставив его быть суровым. А наедине красивая женщина может добиться от него многого…
Катрин поблагодарила. Вернулся солдат, за ним шел офицер. Удача в этот день сопутствовала Катрин: дежурным оказался Жак де Руссе. Узнав ее, он заторопился и, подойдя, широко улыбнулся:
– Вы хотели видеть меня, мадам? Какая радость! Что я могу сделать для вас?
– Сказать господину герцогу, что мне необходимо немедленно говорить с ним без свидетелей. Речь идет об очень важном деле.
Открытое лицо молодого капитана омрачилось. Очевидно, было что-то не в порядке, потому что, когда Сен-Реми откланялся и ушел, Жак отвел Катрин в сторону.
– Монсеньор занят своим туалетом. Он готовится к ужину, который дает сегодня городским старейшинам. Кроме того, не скрою, он в плохом настроении… Он даже отхлестал свою любимую собаку Брике из-за какой-то ерунды. Никто никогда не видел его таким. Вообще-то, надо признаться, есть из-за чего. Честное слово, мадам, лучше вам перенести визит на завтра. Я не уверен, что он примет вас вежливо.
После ужасной сцены, когда у нее похитили Арно, в Катрин произошла перемена. Теперь ее ничто не пугало. Она бы отправилась в геенну огненную, если бы понадобилось…
Катрин наградила капитана суровым взглядом.
– Мессир, – сказала она сухо, – настроение монсеньора не имеет для меня значения. То, что я хочу ему сказать, касается его чести, и, если вы боитесь сообщить ему о том, что я пришла, хорошо, я сделаю это сама. Вот и все. Спокойной ночи!
Она подобрала юбки и бросилась под своды. Руссе, покраснев от гнева, догнал ее.
– Я не боюсь, мадам, и вот лучшее доказательство: я сейчас доложу о вас. Но пеняйте на себя, что бы ни произошло. Я вас предупредил.
– Идите, я беру на себя остальное.
Чуть позже Катрин уже входила к герцогу. Войдя, она поняла, что Жак де Руссе ничего не преувеличил, говоря о настроении Филиппа. Он даже не обернулся, когда она склонилась в глубоком реверансе. Он стоял лицом к окну, откуда открывался вид на площадь, освещенную факелами, – спиной к двери, руки за спину, голова не покрыта. На нем был широкий пурпурный бархатный домашний костюм.
Не двигаясь, он бросил:
– Ваше настойчивое стремление побеспокоить меня выглядит странным, мадам. Впредь знайте, чтобы правильно вести себя: я никому не даю этого права, а если захочу видеть кого-то, сам зову его.
Еще вчера такая резкая отповедь заставила бы Катрин провалиться сквозь землю, но в эту секунду она ничуть ее не взволновала.
– Прекрасно, монсеньор, значит, я ухожу. В конце концов, мне безразлично, что с сегодняшнего дня вы будете известны как самый бесчестный принц христианского мира!
Филипп резко обернулся. У него было то же ледяное выражение лица, что и во время поединка, но на бледных щеках выступили красные пятна.
– Думайте, что говорите! – сказал он грубо. – И не считайте, что вам все можно только потому, что в какой-то момент я был к вам снисходителен.
– И даже больше! Но я ухожу, потому что неприятна монсеньору.
Она уже двинулась к двери, когда голос герцога пригвоздил ее к месту.
– Оставайтесь! И объяснитесь! Что это за история с честью, которой мне прожужжали уши? С моей честью, да будет вам известно, дела обстоят как нельзя лучше. В том, что мой боец был побежден, нет ничего унизительного, потому что ему достался доблестный соперник.
– Правда? – нарочито дерзко спросила Катрин. – Конечно, в этом не было бы ничего порочащего вашу честь, если бы вы не бросили этого доблестного соперника в темницу!
Искреннее удивление отразилось на лице Филиппа, и Катрин почувствовала, что ее мужество растет. Сен-Реми был прав. Герцог, кажется, ни о чем не знал.
– Что вы говорите? Что за вздор? Какая темница?
– Та, в которую мессир де Люксембург только что поместил рыцарей де Монсальви и Сентрайля, удалив перед этим под ложным предлогом коннетабля. А как бы вы это назвали, монсеньор, с точки зрения рыцарских законов? Я, простолюдинка, называю это подлостью. Но я же говорю: я не принцесса. Если бы речь шла о каком-то самозванце! Но человек, который победил Вандомского Бастарда, который носил на себе вот это, – да простое уважение к вашей собственной крови должно было запретить вам дотрагиваться до него!