Катрин со злостью подтолкнула Ганса, на которого, видимо, нашло полное одурение.
— Быстро, едем! Дорога теперь свободна… И потом, мы, может быть, сможем его выудить.
— Кого? — произнес Ганс, подняв на нее полный горечи взгляд.
— Да его… Жербера Боа, которого эти презренные бросили в воду. Может быть, он еще не умер…
Ганс послушно тронул лошадей, и повозка поехала. Дорога в Лас Хуельгас, к счастью, шла вдоль реки Арлансон. Жосе пересел с задней части повозки и оказался рядом с обоими спутниками. У него тоже было вытянутое лицо, слегка потусторонний взгляд. Он лепетал:
— Паломники! Божьи скитальцы! Они ведь попросили приюта, им обязаны были его предоставить!
— Я говорил вам, что здешние люди — дикари! — бросил Ганс с неожиданной резкостью. — А дон Мартин — хуже всех. Я думал, после истории с клеткой у вас не будет больше сомнений. Так вот, нужно было еще и крови пролиться на ваших глазах, чтобы вы наконец убедились в этом. Скорее бы мне закончить свои дела. Я с радостью вернусь к себе, на берег Рейна… Великая река, настоящая! Величественная, грандиозная! Ничего общего с этой грязной речушкой!
Катрин дала ему высказаться, остудить гнев. Напряженные нервы мужественного человека нуждались в этом… Она смотрела на катившиеся рядом с ними желтые волны, стараясь увидеть тело Жербера. Вдруг она заметила его. Длинное черное тело плыло по воле мутных и грязных волн. Она выпрямилась, вытянула руку.
— Смотрите. Вот же он! Остановимся!
— Он мертвый! — произнес Ганс. — Зачем останавливаться?
— Потому что он, может быть, еще жив. И даже если и умер, имеет право на то, чтобы его хотя бы похоронили по-христиански.
Ганс пожал плечами.
Вода здесь, в этой дикой стране, такая грязная, что сойдет и за землю. Остановимся, если вам так хочется.
Он остановил повозку на обочине разъезженной дороги. Катрин быстро соскочила на землю. Жосс следовал за ней по пятам. Катрин кубарем слетела к Арлансону, добежала до берега на узком повороте реки, куда направлялось тело. Не раздумывая, Жосс вошел в воду, ухватился за Жербера и направил тело к берегу. С помощью Катрин он вытащил его из воды и уложил на прибрежные камни. У клермонца были закрыты глаза, губы белые и сомкнутые, но он еще слабо дышал. На груди зияла глубокая рана, но она больше не кровоточила. Жосс покачал головой:
— Он долго не протянет. Ничего не сделаешь, мадам Катрин. Он потерял слишком много крови.
Не отвечая, она села на землю, осторожно положила голову Жербера себе на колени. Ганс подошел к ней и, не произнося ни слова, протянул ей что-то вроде фляги из козьей кожи, которую он прицепил себе к поясу, перед тем как выйти из дома. Там было вино. Катрин смочила вином бесцветные губы несчастного. Жербер вздрогнул, открыл глаза и удивленно вперил их в молодую женщину.
— Катрин! — пролепетал он. — Вы… тоже… мертвая… почему я вас вижу?.. Я столько думал о вас!
— Нет. Я жива, и вы тоже живы. Не разговаривайте.
— Мне нужно говорить. Вы правы… я чувствую, что еще жив, но это совсем ненадолго. Мне… хотелось бы… священника, чтобы не умереть с моим грехом… на душе.
Он, цепляясь за Катрин, сделал жалкое усилие, чтобы выпрямиться. Тогда Жосс мягко встал на колени и осторожно приподнял его. Жербер посмотрел на лица, склонившиеся над ним, вздохнул:
— Никто из вас не священник, ведь так? Катрин сделала отрицательный жест, с трудом удерживая слезы. Жербер попытался улыбнуться:
— Тогда… вы… меня выслушаете… Катрин… Вы трое! Я вас прогнал, осудил, отправил бродить одних, без нас… потому что думал, что ненавижу вас… как ненавидел всех женщин. Но понял, что вы… не такая. Мысль о вас не оставляла меня… и дорога превратилась для меня в ад… Пить!.. Еще немного вина… Оно придает мне силы…
Катрин осторожно дала ему попить. Ему стало плохо, но он пришел в себя, открыл глаза.
— Я сейчас умру… и это хорошо. Я был недостоин… подойти к могиле Апостола, потому что я убил… жену. Катрин!.. Я ее убил из ревности… потому что она любила Другого. Мне хотелось убить всех женщин…
Он замолчал, откинулся назад, и Катрин еще раз подумала, что он отошел. Но вдруг он поднял веки, которые смерть уже настойчиво смыкала. Голос его слабел, слова трудно произносились. Губы ловили воздух.
— Простите… Нужно… простить. Мне было больно… О! Так больно… Ализия… Я ее любил. Я же мог любить…