Спрятавшись за занавески кровати, Катрин закрыла глаза, чтобы не видеть драки, но слышала глухие удары кулаков Жосса по телу пажа, при этом Жосс не скупился выливать на гнусного мальчишку фантастический поток отборных парижских ругательств.
Последний удар кулака, последний пинок ногой по худому заду молодого сатира, и вот Томас, в чем мать родила, был выброшен в коридор. Едва приземлившись, он тут же бросился бежать, пока Жосс, бурча ругательства, пошел вытаскивать из-за шкафа обеих служанок, которые, прибежав на шум, забились туда от страха. Он показал им на Катрин. Га свернулась у себя в кровати в клубок, натянула простыни и смотрела на них полными ужаса глазами.
— Займитесь мадам Катрин! Я пойду скажу господину архиепископу, что думаю о его драгоценном паже. Разве когда-нибудь кто-нибудь видел более отвратительного мелкого гаденыша? Вам не очень больно, мадам Катрин? Он же избивал вас, как озверелый, когда я ворвался.
Мирный и ровный голос парижанина вернул мужестве Катрин. Она даже попыталась ему улыбнуться.
— Видимо, я вся покрыта синяками, но ничего серьезного. Спасибо, Жосс. Без вас… Господи! Какое отвращение! И такой еще мальчик! Я долго не забуду этого кошмара! — Добавила сна, готовая расплакаться.
— То, что он молод, никак не извиняет его, подозреваю, что в этого Томаса вселился дьявол. Достаточно на него однажды взглянуть, чтобы увидеть жестокость и другие пороки. Мне жаль тот монастырь, куда он себя прочит, мне даже жаль Бога! В этом мальчишке он получит гнуснейшего служителя!
Задумавшись и нахмурив брови, Жосс словно врос в пол посередине комнаты, уставившись невидящим взглядом на. солнце, которое теперь уже сияло с лучистым ликованием наступившего дня. Неожиданно он прошептал:
— Мальчишка получил хорошую взбучку, мадам Катрин, но лучше нам поскорее уехать. Как только Готье сможет ехать…
— Он сможет, я думаю, ехать. К нему вернулась память.
Жосс Роллар поднял брови, бросая на Катрин удивленный взгляд.
— Выздоровел? Но ведь вчера еще, перед тем как стали гасить огни, я зашел к нему, и он все еще был в том же состоянии.
Катрин, царапины которой разглядывали служанки, почувствовала, что начинает краснеть. В смущении она отвела глаза.
— Чудо произошло этой ночью, — только и сказала она. Наступило короткое молчание, которое довело до предела смущение и замешательство Катрин.
— Ах так, — в конце концов сказал Жосс. — Так мы сразу же и отправимся в путь.
И в полном спокойствии вышел из комнаты, оставив Катрин заботам служанок.
Через час дон Алонсо, крайне рассерженный, попросил известить Катрин о своем приходе. Он казался еще более нервным и возбужденным, чем когда-либо. Его красивые руки без конца двигались. А глубокий грудной голос взвивался до невероятно высоких тонов. Он принес молодой женщине красноречивые и многословные извинения. Она не все поняла, но все же ей удалось разобрать, что очень скоро он расстанется с Томасом.
— Это печальный инцидент, моя дорогая. Завтра же этот мерзавец уедет в доминиканский монастырь в Сеговни, куда он рвется. Пусть добрые отцы там радуются! Желаю им превеликого удовольствия!
— И я тоже, Ваше Преподобие, я тоже уехала бы завтра, если все будет хорошо.
— Как? А ваш слуга?
— Он уже в состоянии продолжить дорогу вместе с нами. Я вам многим обязана, монсеньор! За вашу доброту, щедрость…
— Ну-ну! Это уж вы оставьте…
Какое-то мгновение он смотрел на молодую женщину. Сидя на высоком и жестком стуле, одетая в черный бархат, она была воплощением достоинства и изящества. Он по-отцовски ей улыбнулся.
— Ну что же, летите дальше, прекрасная птица. Но я буду скучать по вашему обществу. Да, я буду жалеть, что вы уехали. Ваше присутствие было солнечным светом в этом суровом замке… Ничего не поделаешь. Такова жизнь! Я прослежу за подготовкой к вашему отъезду.
— Монсеньор, — смущенно произнесла Катрин, — вы так добры!
— Здесь нет никакой доброты, — произнес дон Алонсо, рассмеявшись. — Вы же хорошо знаете, что я старый эстет и только и думаю о красоте и гармонии. Только от мысли, что такая женщина, как вы, будет путешествовать в плохой повозке, у меня начинают бегать мурашки по спине. Вы же не хотите обречь меня на жизнь, полную угрызений совести и дурных сновидений?