Видимо, вы оба сговорились, чтобы диктовать мне, как себя вести, хотя не так уж давно вы познакомились!
— Свояк свояка видит издалека, — ответил Жосс. — Мы понимаем друг друга.
— Во всяком случае, когда речь пойдет о вашей безопасности, — добавил Готье, — мы всегда договоримся. Вы не очень-то осторожны, мадам Катрин…
В словах Готье был легкий упрек. Против воли Катрин отвела взгляд, охваченная сожалением, более острым, чем она могла предположить. Да, он ее упрекал в том, что она создала между ними отношения, которые не должны были бы выходить за рамки мечты. Теперь все изменилось, каково бы ни было их желание оставить все по-прежнему. Поцелуи и любовные ласки оставляют иногда в душе нестерпимые следы, как от раскаленного железа.
«Разве он должен меня упрекать?»— подумала она с горечью.
Потом сказала:
— Что бы там ни было, я не уеду, не попрощавшись с доном Алонсо.
И быстрым шагом направилась к сводчатой двери, которая вела в покои архиепископа. Рабы освободили ее, ибо теперь пожар был погашен. Только несколько черных струек дыма выходило из отверстий и неприятный запах гари висел в утреннем воздухе.
День разгорался очень быстро. Небо окрасилось всеми розовыми оттенками и золотом Авроры, и замок засиял как огромный рубин на розовом жемчуге восхода. В жилых помещениях еще слышались крики. Катрин задумалась на пороге, оставленном часовыми. Как заставить себя понять всех этих людей, языка которых она не знала? Она уж? хотела было пойти назад и позвать Жосса, чтобы он пошел с нею к дону Алонсо, как вдруг высокая черная фигура выросла перед ней. Несмотря на самообладание, молодая женщина отпрянула, охваченная суеверным страхом, он всегда вселялся в нее, когда она оказывалась рядом с Фра Иньясио.
Одноглазый монах посмотрел на нее без удивления, коротко кивнул.
— Счастлив вас встретить, благородная дама! Я шел к вам. Меня направил Его Преосвященство.
Внезапная тревога сжала горло Катрин. Она подняла на монаха глаза, в которых отчаяние смешалось со страхом.
— Вы… вы, значит, говорите на нашем языке?
— Когда это требуется, когда это необходимо, я на самом деле говорю на вашем языке, так же как и на английском, немецком и итальянском!
Катрин сразу почувствовала, что к ней вернулись все ее сомнения и страхи. Гарэн тоже говорил на многих языках…
— Почему же вы делали вид, что не понимали меня тогда, в комнате, где хранятся сокровища? — сделала она резкий выпад.
— Потому что в этом не было необходимости. И потому что я не понимал, что вы хотели сказать…
— Вы в этом уверены?
О! Разгадать загадку этого закрытого лица, этого единственного глаза, взгляд которого ускользал и терялся где-то у нее над головой. Вырвать из этого призрака правду!.. Услышав, что он заговорил по-французски, Катрин пыталась уловить интонации Гарэна, голос Гарэна… Она не могла разобрать, был ли это тот же голос или все же другой!.. Теперь она слушала, как он сообщал ей, что дон Алонсо легко ранен при падении кедровой колонки и что его мавританский врач дал ему сильное снотворное, чтобы он спокойно отдохнул, но что, перед тем как заснуть, он приказал Фра Иньясио убедиться, цела ли Катрин, и проследить, чтобы отъезд молодой женщины не задержался из-за ночного, пожара и осуществился именно так, как сам дон Алонсо смог бы его устроить.
Дон Алонсо просит вас сохранить о нем память в сердце… и молиться за него, как он сам будет молиться за вас.
Внезапная гордость овладела Катрин. Если этот человек был Гарэном, если он играл роль, то играл ее самым блистательным образом. Она не захотела отстать от него.
— Скажите Его Преосвященству, что я не забуду его и никогда воспоминание о его доброте не покинет меня. Скажите ему также, что я благодарна за помощь, которую он мне оказал, и еще я благодарю его за молитвы, ибо в местах, куда я направляюсь, опасность будет угрожать мне постоянно!..
Она остановилась на мгновение, пристально глядя на черного монаха. Ничего! И глазом не моргнул! Словно каменный, бесчувственный, безразличный к малейшему чувству, к простому состраданию. И ограничился одним молчаливым кивком.
— Что касается вас… — вновь заговорила Катрин голосом, который дрожал от гнева.
Но она не пошла дальше. Положив руку на ее плечо, так же как совсем недавно он встал между ножом Жосса и Томасом, вмешался Готье.
— Больше ни слова, мадам Катрин. Вспомните, что я вам сказал. Пойдемте. Нам пора уезжать.
На этот раз она послушалась его: отвернулась, подошла к Жоссу, который ожидал ее возле лошади с мулом, дала себя подсадить в седло, не произнеся ни слова, и направилась к воротам. Проезжая под поднятой решеткой ворот, она обернулась, но увидела только широкие плечи нормандца, закрывавшего от нее почти весь вид.