— Не оборачивайтесь! — приказал он твердо. — Вам нужно идти своей дорогой, вперед… И никогда не оборачивайтесь. Помните, что я вам сказал: перед Богом и людьми вы жена Арно де Монсальви. Забудьте обо всем прочем.
Опять она послушалась, посмотрела поверх красного стрельчатого свода на великолепный вид плато, но за плечом Готье она все-таки заметила черную фигуру монаха, стоявшего на том же месте, где она его оставила, и спрятавшего руки в длинные рукава. Жесткий, загадочный, он смотрел ей вслед… И Катрин чувствовала, что этот образ поселился в ее сердце, в ее мозгу как тернии, о которые она постоянно будет царапаться.
Жосс ехал впереди, указывая дорогу. Она машинально следовала за ним, ничего не замечая вокруг, а неумолимое кастильское солнце немилосердно жгло землю. После тяжелого подъема гигантская панорама равнин, охристых гор предстала перед их глазами. Кое-где виднелись жалкие деревушки, в которых еще сохранились скудные конопляные поля. Иногда показывались романского стиля церковки или надменные стены монастыря, а то и тщедушный замок выставлял свою башню на скале, словно цапля, стоявшая в задумчивости на одной ноге… но Катрин ничего этого не видела. Ее преследовал угрожающий силуэт одноглазого монаха. У ног Пресвятой Девы в Пюи она молила Бога вернуть ей супруга… Разве Бог может быть до такой степени жестоким, поставив на ее дороге того, кого она считала мертвым?
Готье говорил, что нужно продолжать путь во что бы то ни стало, не оглядываясь назад… Но Готье не знал Бога. А кто мог знать, чего требовал Бог от нее, Катрин?
Образ Фра Иньясио и образ Гарэна теперь слились воедино. Все, что ее память сохранила о первом муже, связывалось с суровым одноглазым монахом… Гарэн в вечер их свадьбы, Гарэн с искаженным ненавистью лицом в донжоне Малэна, Гарэн в тюрьме с колодками на ногах…
Несмотря на палящее солнце, Катрин казалось, что она чувствует подвальную сырость камеры, запах плесени и гниения. Она видела, да, она видела Гарэна в момент, когда он повернул к ней лицо, когда она вошла в тюрьму. И вдруг она вздрогнула.
— Бог мой! — прошептала она. — Но это же правда… Как я раньше об этом не подумала?
Она остановила лошадь, посмотрела на одного, потом на другого спутника, которые тоже остановились. И вдруг самым неожиданным образом рассмеялась. Она рассмеялась светлым, радостным, молодым смехом… смехом избавления. Она смеялась до слез. Катрин нагнулась к самой шее лошади… Господи, как же она могла быть такой глупой, чтобы не заметить этого сразу, тогда не пришлось бы себя так мучить. Нет, это была самая смешная история, какая когда-либо случалась… Она смеялась, смеялась до того, что перехватило дыхание… Ну и, конечно, она услышала, как Жосс с беспокойством воскликнул:
— Она же сходит с ума!
И этот великий простофиля Готье ответил самым серьезным тоном:
— Может быть, это от солнца? У нее нет привычки! Но когда они захотели спустить ее с лошади и отвести в тень, она прекратила смеяться так же внезапно, как и начала. Лицо ее раскраснелось от смеха и было залито слезами. Она устремила на нормандца светлый и веселый взгляд:
— Я же вспомнила, Готье! У Фра Иньясио повязка была надета на правый глаз!.. А мой скончавшийся супруг, казначей Бургундии, потерял в битве при Никополисе левый глаз! Я же свободна, ты слышишь, свободна и могу потребовать у мавританки своего мужа.
— Вы не хотите немного отдохнуть? — попытался спросить Жосс, который ничего не понял.
Она встретила его слова новым взрывом смеха.
— Отдохнуть? Теперь вы сходите с ума! Совсем наоборот, едем галопом! В Гранаду! В Гранаду, и как можно быстрее! Туда, к Арно де Монсальви!
Часть третья. АЛЬ ХАМРА
Глава девятая. ДОМ АБУ-АЛЬ-ХАИРА
Через две недели трое нищих в пыльных лохмотьях, держась за руки, входили под арку Баб — эль-Адрара, Ворот Горы, имеющую форму лошадиной подковы. Они следовали за толпой, направлявшейся на рынок. Никто не обращал на них внимания, так как нищих в Гранаде было полно. Самый высокий из троих, настоящий гигант, шел впереди, не издавая ни звука. Конечно, немой. За ним шла женщина, грязная, в изношенных туфлях без задников, покрытая куском черной хлопковой ткани. Третий из них, черноволосый, по-видимому, был слепцом, если верить его нетвердой походке и манере цепляться за руки других. Он пытался разбудить милосердие у прохожих, жалостливым голосом бубня несколько строк из Корана. Никто не узнал бы в этих жалких людях трех всадников, выехавших две недели тому назад из Кока… но Жосс настоял, чтобы они выглядели именно так.