Как бы там ни было, Эрменгарда была не очень веселой компаньонкой. Едва усевшись на подушках около своей приятельницы, графиня, верная своим привычкам, крепко уснула, и беседа во время всего пути свелась к громкому храпу. Напротив, во время остановок, смены лошадей в трактирах или в монастырях к ней возвращались жизнелюбие и хороший аппетит.
Предоставленная самой себе, Катрин могла вдоволь обдумать недавние события. Гарена она больше не видела. Каждый день он справлялся о ней через слуг и один-два раза через Николя Ролена. Но гордому придворному были не по душе такие поручения, которые вынуждали его встречаться с Эрменгардой, по-прежнему не очень любезной.
Помимо этих ежедневных визитов, Гарен не предпринимал ничего для примирения. Катрин узнала о его отъезде в Гент и Брюгге, где у него были дела, но он уехал за день до отъезда жены, даже не попрощавшись с ней. Это не имело, впрочем, никакого значения для Катрин, которая предпочитала как можно меньше встречаться со своим супругом. Она долго пыталась понять причину ярости Гарена и пришла к выводу, что он боялся вызвать неудовольствие герцога, если тот узнает о визите Катрин в палатку Монсальви. Это было единственное объяснение. В случае с Гареном о ревности не могло быть и речи.
Путешествие продолжалось без приключений. Путь их лежал через разоренную, разграбленную Шампань с покинутыми деревнями; они встречали голодных людей, толпы беженцев, которые с нехитрым скарбом и спасенными животными брели по дорогам в надежде найти приют в Бургундии. Эрменгарда и Катрин раздавали по пути милостыню, сколько могли. Но иногда капитан Руссе вмешивался, чтобы отогнать от них толпы голодных людей. Страшная, неприкрытая картина нищеты терзала сердце Катрин.
Однажды вечером, когда их небольшая кавалькада, покинув Труа, приближалась к границам Бургундии и собиралась остановиться на ночь, им встретилась странная группа людей. Это была длинная вереница смуглолицых мужчин и женщин, которые издали походили на беженцев. Приблизившись к ним, Катрин обратила внимание на их необычный вид. На голове у женщин были повязаны платки в виде чалмы, один конец которой проходил под подбородком. Поверх грубых льняных рубах с широким вырезом на них были надеты платья из пестрой шерстяной ткани. Они несли полуголых черноволосых детей, завернутых в куски материи и подвешенных на спину. Другие дети сидели в корзинах и тряслись на боках мулов. Женщины с ослепительно белыми зубами и горящими глазами были украшены бусами из монет. У их спутников были такие густые черные бороды, что почти полностью скрывали их лица, фетровые шляпы изрядно пострадали от дождя, яркая одежда была в дырах, но на поясе висел кинжал или шпага. Лошади, собаки, домашняя птица путешествовали вместе с ними. Люди говорили на своем странном языке. Продолжая идти, они пели хором протяжную мелодичную песню, которую Катрин где-то слышала… Она приподняла кожаный полог паланкина, чтобы получше рассмотреть и послушать, и вдруг увидела, как мимо нее на муле стрелой пронеслась Сара. Всадница с разлетающимися по ветру волосами, с блестящими глазами, с дикими криками неслась к этим необычным странникам.
– Что это с ней? – спросила Эрменгарда, внезапно проснувшись. – С ума сошла? Она их знает?
Действительно, поравнявшись с всадником, который, казалось, был их предводителем, Сара придержала мула и стала быстро что-то говорить. Этот мужчина, скорее мальчик, сухой, как ветка виноградной лозы, с красивой осанкой, выглядел, несмотря на лохмотья, как король. Катрин никогда еще не видела такой радости на лице Сары. Обычно цыганка смеялась мало, а говорила еще меньше. Она была проворная, молчаливая, работящая. Не любила напрасно расточать ни время, ни слова. Единственный раз – в таверне Жако Морского – Катрин удалось заглянуть в таинственную душу Сары. Сейчас при виде того, как она, озаренная ярчайшим внутренним огнем, захлебываясь, объяснялась с этим смуглым мужчиной, у Катрин слегка защемило сердце.
– Возможно, она знает этих людей, – ответила она Эрменгарде. – Но я думаю, что это скорее ее братья по крови, и она их узнала.
– Что? Вы хотите сказать, что эти оборванцы с ножами и глазами, горящими как уголь…
– …как и Сара – цыгане. Мне кажется, я вам рассказывала историю моей доброй и преданной кормилицы.
Руссе по знаку Катрин остановил кортеж, и все наблюдали за Сарой. Грусть мало-помалу овладевала Катрин. Сара, казалось, обо всем забыла. Она была поглощена беседой с этим темнокожим мальчиком. Внезапно Сара обернулась и увидела Катрин, полулежащую в своем паланкине и глядящую на нее. Сара подбежала к ней.