— Ты не умрешь, Свет Зари! — начал он мягко.
— Перестань так меня называть! — взбеленилась молодая женщина. — Это имя мне противно. Мое имя — Катрин!
— Я не привык к этим варварским именам, но последую твоему желанию. Так ты не умрешь… Катрин… ибо я позабочусь об этом. И я буду тобой владеть, когда захочу. Нет… не протестуй! У меня на руках не будет крови твоего супруга… ибо ты сама же его и убьешь!
Сердце Катрин остановилось. Она подумала, что плохо расслышала, и спросила с тревогой:
— Что ты говоришь? Я плохо поняла…
— Ты убьешь его собственной красивой и изящной рукой. Вот слушай: твой супруг в этот момент сидит на дне тюремной башни. Он останется там до дня торжественных похорон его жертвы. Они произойдут на заходе солнца ровно через неделю. В тот день он умрет — раб должен сопровождать свою госпожу в иной мир, пусть Зобейда в могиле созерцает окровавленные останки ее убийцы. До этого времени он не будет ни пить, ни есть, ни спать, для того чтобы народ видел, что такое мой гнев. Но это пустяки по сравнению с морем пыток, которые ему придется перенести перед смертью. Перед ликом небесным и перед народом палачи заставят его сто раз пожалеть, что он был рожден на свет… если только…
— Если только что? — прошептала Катрин пересохшим горлом.
— Если только ты сама не укоротишь его страдания. Ты будешь присутствовать там, моя роза, наряженная, как положено султанше. И у тебя будет право укоротить пытки, нанести ему удар своей рукой и тем же оружием, которым он воспользовался, чтобы совершить свое убийство.
Значит, вот какова его месть! Ей придется сделать чудовищный выбор: убить собственной рукой человека, которого она обожала, или слушать, как он часами будет выть под пытками! Господи! Как она сможет пресечь жизнь, от которой зависела и ее собственная? Еле слышно она прошептала, словно себе самой:
— Он возблагодарит смерть, которую ему даст моя рука.
— Не думаю. Ибо он будет знать, что отныне ты принадлежишь мне. От него не скроют того, что в тот же вечер я женюсь на тебе.
Такая жестокость видна была на лице калифа, что Катрин с отвращением отвела от него глаза.
— А про тебя говорят, что благороден, щедр!.. Тебя мало знают! Однако радость твоя преждевременна. Ты меня не знаешь. Есть предел страданию.
— Я знаю. Ты сказала, что покончишь с собой. Но не раньше дня казни, ибо ничто не спасет твоего супруга от пытки, если тебя больше не будет. Тебе нужно остаться в живых для него, нежная мадам!
Она подняла на него взгляд утопленницы. Какого же рода любовь питал к ней этот человек? Он кричал ей о своей страсти, а чуть позже мучил ее с холодной жестокостью… Но она более не рассуждала, не боролась. Она теряла надежду. Между тем надо было найти в самой сокровенной глубине сердца этого человека, поэта, совсем миленький росточек жалости… Она медленно опустилась на колени, склонила голову.
— Господин! — прошептала она. — Умоляю тебя! Посмотри… я у твоих ног, у меня нет больше гордости, самолюбия. Если в тебе есть ко мне хоть немного любви, пусть даже совсем немного, не заставляй меня так страдать! Ты не можешь осудить меня на пытку, которой будут для меня грядущие дни, ты не можешь желать, чтобы я медленно умирала под одной крышей с тобой. Если ты не можешь или не хочешь дать мне согласие на жизнь моего супруга, тогда позволь мне соединиться с ним. Дай разделить с ним страдания и смерть, и перед Богом, что меня слышит, клянусь, что, умирая, я тебя благословлю…
Она в мольбе протягивала к нему руки, устремляя теперь к нему свое прекрасное, залитое слезами лицо, трогательное и такое прекрасное. Мухаммад только утвердился в своем намерении.
— Встань, — сухо сказал он. — Бесполезно унижаться. Я сказал то, что должен был сказать.
— Нет, ты не можешь быть таким жестоким! Что тебе делать с телом, душа которого не может тебе принадлежать?.. Не заставляй меня страдать… Пожалей меня!
Она закрыла лицо ладонями, а сквозь тонкие пальцы капали слезы. Солнце уже садилось в кровавом зареве. С высоты соседнего минарета взлетел к небу пронзительный голос муэдзина, сзывая верующих к вечерней молитве. Этот голос заглушил отчаянные рыдания Катрин, и Мухаммад, который, может быть, уже склонялся к тому, чтобы смягчиться, полностью овладел собой. Резким жестом он указал на дверь, сурово бросив ей:
— Уходи! Ты теряешь здесь время и силы! Ты ничего от меня не добьешься. Иди к себе. Для меня наступил час молитвы!